Книга В аду нам не рады, страница 99 – Сергей Жарковский

Прилуцкий не стал спорить и заиграл и запел. Ему нравилось играть и петь, и у него слух был, и приятный голос, с верной хрипотцой. «Корнет Оболенский, одеть^[60] ордена...» Его было приятно слушать, как по радио у него выходило.

Песня кончилась. Ленин открыл форточку, подышал зимой, жадно, пока можно, высасывающей жилой дух из «раздатки». Пилягин, никак не остывающий, вдруг затушил окурок и вышел, не сказав ни слова. Ленин защёлкнул за ним дверь, глянул на Мишу и постучал себя пальцем по лбу. «Ты, Миша, первые полгода вообще-то помалкивай, базар фильтруй, — сказал Прилуцкий, наигрывая что-то просто так. — Это мы тебя греем с пацанами тут, а в части тебя Пилягин порвал бы на тряпки ссаные, и был бы прав. И х** бы кто впрягся. Обламываешь всех».

Тему никто не продолжил, Миша молча тянул чай, Нге курил, Роман полировал. Было примерно половина двенадцатого. Спать никому не хотелось, утром отоспятся: суббота. «Интересно, а американцы сейчас тут, в гарнизоне? Новый же год», — сказал Лёха, соскучившись. «Тут. Я слышал, как врачи базарили, — сказал Нге. — У нгих тут целый этаж в гостинице какой-то. Ракеты же рвут постоянно, их же херова гора, ракет этих. Вот они и считают каждую... А про баб ихних, в нгатуре, интересно. Есть они или нет?» — «Служил бы я на «десятке», разузнал бы обязательно», — сказал Лёха. Все понимающе кивнули. По Лёхиным простым и ясным рассказам выходило, что он мужчина опытный, осведомлённый, и не возникало подозрений, что он гонит или хотя бы преувеличивает опыт. Да и лет ему было, не со своим призывом шёл. Правду говорил, в общем. Это чувствуется. «А у тебя была иностранка?» — «Литовка была, Агне». — «Как?» — переспросил Миша. — «Аг-не. Литовское имя». — «И что, как она вообще?» — спросил Нге. «Да вообще отлично. Они там как-то пораскованней, чем наши, что ли. Финляндия, телевизор берёт. Миньет^[61], всякие позы, без комплексов. Но всё равно... С Ленкой моей никто не сравнится». — «Ты обещал фотку показать, кстати, Лёха! — вспомнил Нге. — Ты же на склад ходил сегодня с Саньком, достал свою нгычку?»

— А, да, достал, — сказал Лёха. (Он сегодня утром навязался с Пилюгиным и несчастными выписными сходить на склад, забрать кое-что из сныканного в сапоги.) Все трое сразу придвинулись, а Лёха перевернул гитару струнами вниз и вытащил из бокового кармана пижамы пакет с военным и блокнотом. Из-под обложки блокнота вынул две фотки, размером с полсигаретной пачки каждая, положил их на нижнюю деку и повернул к пацанам.

— А что маленькие такие? — спросил Нге, нависая, привстав.

— Мне хватает. Отодвинься, Нге, я лошадей боюсь. Вот... Ленка.

На фоточках в интересных позах угадывалась худенькая огромноглазая девушка в незначительном халатике. Ленин и Нге взяли по фоточке и уселись по местам, вглядываясь.

— Нарочно снято, — сказал Лёха. — Для армейки специально, для меня. Это мы ещё вместе. Я же два раза призывался... Первый раз со сборного адвокат вырвал, ну я рассказывал.

— Классная девчонка, — сказал Ленин. — Покрупней бы фотографию.

— Дома есть много, а здесь мне хватит... Первая женщина, которая мне сказала «спасибо» за пилево. Я даже не врубился сначала. Лежим такие, отдыхаем, она сигарету мне закурила, и говорит: «Спасибо!» Я такой: «Не понял, за что?» Она аж возмутилась, понял? «Ты что? Ты работал, как вол! Я получила море кайфа! Я от души, а ты мне такие вопросы задаёшь?» — Прилуцкий закурил.