Книга В аду нам не рады, страница 97 – Сергей Жарковский

Дело двигалось.

Нге уже вторую миску наполнил жареным хлебом, промазав каждую горячую четвертушку сметаной, Прилуцкий тихонько пел песенку про «вот уж вечер, солнце ё*****сь с небес, а у нас давненько всё приопустилось», Миша Кристи открывал тупым ножом консервы и вываливал их в горячую гречку, а Ленин полировал в замшевом мешочке шарики из оргстекла для вживления в член. (Дело было моднейшее, благородное, технологии были самые передовые, боли пацаны не боятся, а результаты (по отзывам и письмам с воли) достигались пантагрюэлевские и даже распутинские. «Ни одна баба после тебя никого больше не захочет». Пилягин поставил себе пару шаров уже здесь, в госпитале, благо анальгина, стрептоцида и спирта для профессиональной дезинфекции и анестезии достать было раз плюнуть. Нге тоже хотел, но ему было нельзя объективно, по болезни.)

Лёха допел частушки, начал «Костёр», но расхотел, уместил гитару, не звякая и не стуча, между столом и посудным шкафом, закурил и отломил от тоста кусочек, пожевать, куря. Он был, как и остальные, в синей свежеподшитой пижаме, худощавый, среднего роста, жилистый парень двадцати двух лет, с длинноватым лицом, чернявый, с идущими ему смоляными усиками и с уже к обеду чернеющим щетинкой большим подбородком. Ленин был человек квадратный, основательный, пролетарский, но незлобивый, очень немногословный и от скуки начитанный. Нге был вертлявая шпана по сути, да ещё и озверевшая в ракетных казематах, но и его инфекция его обычный надрыв на нервяке осадила до приличных величин, и уклад изолятора он сразу просёк, и неожиданно встреченному старому знакомцу Ленину был рад, и посему расслаблен был Нге, старался попусту не бычить, осознанно сдерживаться, разговоры говорить степенно, словом — комфортно выздоравливать в тональности, созданной и поддерживаемой подуставших от казармы Лёхой и Лениным. Вообще-то атмосфера спокойствия и необременительного равенства всех перед всеми, царившая в изоляторе, Нге даже и нравилась, хотя он, не мутя воду в целом, полагал себя обязанным ежечасно напоминать Мише Кристи, что госпиталь скоро кончится, и вот тогда Миша поймёт, что такое служба, и повесится непременно и поделом.

Прилуцкий служил на «двойке» в экипаже секретной-пересекретной пусковой 2К12М3А и хапанул в чипке сальмоноллёзу. Ленин после учебки в Подмосковье угодил в радиообеспечение Штаба полигона, и в госпитале мощно отсыпался, благословляя свой нечаянный нежданный грипп. Нге, мочеполовой страдалец, был вывезен воздухом с какой-то непонятной «точки», про которую даже объяснить не мог, где, б**, она, и зачем, и где он, Нге, с призыва сидел под землёй в роте охраны, натурально заживо гния, и небо, б**, увидел здесь впервые чуть ли не за десять месяцев.

Миша Кристи на второй этаж с желтухой приехал прямо из карантина «двойки Новой», не успевши даже переодеться в форму.

Условно стукнул в дверь Пилягин, его впустили. Он сел на свою законную табуретку, сказал: «Кристи, чайник кипятни» и выложил на стол намертво завязанный мутный целлофановый пакетик с пачечкой индийского чая внутри. «О, — сказал Нге, — *****сь. У кого нгашёл?» — «Побелку потрошнул, — свободно сказал Пилягин, наклонился, послюнил палец и стёр с белого резинового носка разношенной кеды какую-то соринку. — Сидит в подсобке, сука, диаграмму годовой заболеваемости рисует и чай пьёт, падла». — «Вложит же, Санёк, — заметил Ленин. — А у него наша нычка». «Кого вложит, меня? — удивился Пилягин. — Кому?» — «Тоже верно...»