Книга Имя Твоё, страница 79 – Ася Богданович

— Так ждать тебя сегодня?

— Хорошо, — согласилась она просто, гордо приподняла свою маленькую головку, подбородок чуть вздрогнул — такой знакомый, такой бесстрашный жест, что у меня чуть не вырвался смешок. «Как же я обожал эту женщину!»

Ирина двинулась дальше, неся полное ведро. Я, глядя ей вслед, уже дал себе слово, что завтра же переведу её на завод, в лабораторию, — там будет тепло, сухо и безопасно.

И тут я увидел впереди, в ярких солнечных лучах, неподвижную фигуру.

Маузер.

Он наблюдал. И давно уже, судя по всему. Несомненно, он видел, как я стоял на колене и завязывал шнурок заключённой. Этот жест невозможно было истолковать никак иначе: только как связь с ней. Он ухмылялся, этот красномордый хряк… довольный, жирный, наглый.

Маузер тронулся с места и двинулся мне навстречу тяжёлой, неспешной походкой — точно хищник, примеривающийся для решающего удара. Ледяной воздух между нами сгущался с каждым его шагом. Подойдя вплотную, он резко, почти по-уставному, вскинул руку. И в его глазах — маленьких, светлых, кабаньих — мелькнул холодный, оценивающий огонёк.

Я механически ответил на приветствие, стараясь, чтобы в моём жесте не дрогнул ни один мускул, и продолжил путь. Но Маузер развернулся и пошёл рядом — синхронизируя шаг с моим, навязчиво, как тень, от которой не оторваться.

— Рихтер, у меня сегодня день рождения.

— Поздравляю, Маузер, — сказал я, бросив на него беглый боковой взгляд.

Его лицо в ярком солнечном свете казалось прозрачно-розовым, почти детским — и оттого ещё более омерзительным. Возраст угадать было невозможно. То ли двадцать пять, то ли все сорок. Я знал, что в Германии его ждут жена и двое детей, по которым он, судя по распущенным сплетням и его же похабным рассказам, не особенно тосковал.

Я теперь отчётливо ощущал то, о чём говорил Дениц. То, что было скрыто за плоской улыбкой и показным братством — Маузер завидовал мне, моему образованию, моей должности, тому, как я держусь, — и в глубине души, в той самой тёмной её части, где годами зреет червоточина, он отчаянно, глухо, почти животно меня ненавидел.

— Зайдёшь сегодня? У нас намечается товарищеский вечер. Весь офицерский корпус приглашён.

— Пир во время чумы, Маузер, — усмехнулся я.

Тень раздражения скользнула по его лицу.

— Мне, в отличие от тебя, не свойственно впадать в отчаяние, — произнёс он с напыщенной снисходительностью. И самодовольная, озарённая улыбка на миг исказила его черты, делая их почти карикатурными.

— Это не отчаяние, Маузер. Это реальность. Или, если хочешь, безысходность. Но я бы и рад, да меня Гаудер ждёт с отчётами. Сегодня не выйдет. Уверен, вы и без меня отлично повеселитесь.

Маузер остановился. Медленно, очень внимательно провёл глазами по моему лицу — будто искал слабое место. Затем выдавил, разведя руками в фальшивой вежливости:

— Очень жаль. Если передумаешь — буду ждать в офицерской казарме.

Я коротко, без эмоций кивнул и, не добавив больше ни слова, резко зашагал прочь, в сторону завода.

«Плевать. Плевать», — яростно, почти в такт шагам, стучала мысль в висках. — «Я не боюсь этого выкормыша. Таких, как Маузер, я на завтрак ем».

Но какая-то тревога, холодная и липкая, уже заползала внутрь.

Вечер был тихим и удивительным. Повалил крупный, пушистый снег — непривычный для этого места, где даже погода казалась вымершей. Он падал неспешно, с почти материнской нежностью, укутывая пологие крыши бараков и скудные деревья в лагере в толстое, тёплое одеяло. Снег обнимал их, спасая от колючего мороза, и на мгновение весь этот проклятый мир смягчился, приглушился, потерял свои жёсткие очертания.