Книга Имя Твоё, страница 43 – Ася Богданович

Я вышел на порог и закурил, бросая взгляд в сторону женского барака. Вдалеке слышались отрывистые фразы на немецком — это переговаривались часовые на вышках, чьи силуэты чернели на фоне блеска дождя.

Ирина уже сделала несколько шагов вниз по лестнице, когда я почти в упор увидел Эмму Гаудер. Она стояла внизу, у моего крыльца, одна!

— Добрый вечер, Герхард, — произнесла она, и её взгляд с неприкрытым любопытством скользнул по фигуре Ирины, застывшей на ступеньках.

— Добрый вечер, Эмма. Вы прогуливаетесь одна? Уже поздно, да и дождь идёт, — я сделал шаг вперёд, стараясь отвлечь её внимание. — Позвольте проводить вас.

— Ах, Герхард, — она небрежно махнула рукой в изящной перчатке, — ну какая же это плохая погода! Дождь просто восхитителен. Я обожаю осенние ливни — хотя в Берлине это и не редкость, но здесь, — её жест очертил пространство вокруг, — всё по-особенному.

Её пальцы легкомысленно провернули воображаемый зонтик — жест рассеянный и почти кокетливый, — после чего взгляд вновь скользнул к Ирине и с неприятным пристрастием задержался сначала на её одежде. Ирина нервно оглянулась, и две женщины встретились глазами. На лице Эммы расцвела злорадная улыбка, но едва она впилась взглядом в лицо девушки, как вдруг замерла: видимо, до неё с запоздалой, но оттого ещё более острой ясностью дошло, что эта женщина выглядела слишком привлекательно, слишком неординарно для убожества лагерной жизни. Улыбка сползла с её лица, как маска. Ирина бросила быстрый взгляд на меня — сглотнула, посмотрела прямо в глаза, но тут же отвела их и, не оборачиваясь, направилась к бараку. Эмма проводила её взглядом, затем снова повернулась ко мне и заговорила — театрально, с нарочитой плавностью:

— Но у вас... посетительница? Я не помешала?

— Что вы, — я усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Заключённая приходила убраться. У меня странное пристрастие к чистоте, почти каждый день заставляю приводить свою комнату в порядок.

— О, как мне это знакомо! — Эмма приложила руку к груди с театральным жестом. Думаю, у немцев это в крови.

Я понимал, что по всем правилам приличия должен был пригласить её войти, но мысль о том, что она всё поймёт, как только войдёт, заставляла меня внутренне содрогнуться. Решил играть ва-банк.

— Эмма, заходите, выпьем кофе.

Сердце бешено колотилось в груди.

— Что вы, Герхард! — она фривольно рассмеялась. — Разве я могу позволить себе зайти к офицеру в одиночестве в столь поздний час?

Я тоже засмеялся, ловя себя на мысли: неужели она флиртовала со мной?

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда, может, сигарету?

— О, с удовольствием!

Я спустился по ступеням и протянул ей пачку. Она изящно достала сигарету, и я прикрыл ладонями пламя зажигалки.

— Позвольте тогда сопроводить вас на прогулке? — предложил я, убедившись, что Ирина наконец-то скрылась в темноте.

Она проследила за моим взглядом, и на её губах заиграла тонкая улыбка.

Всю дорогу она без умолку болтала о том, как ей бывало скучно в лагере, как она мечтала поскорее вернуться в Берлин, в «достойное общество», и предположила, что я, должно быть, тосковал о том же. Я ответил что-то уклончивое о том, что служба не позволит вернуться в ближайшее время.

Весь наш разговор был пронизан фальшью, и мы оба это отлично понимали. Она всё прочла — прочла в моём взгляде, в напряжённой спине. Теперь оставалось лишь ждать, во что это выльется.