Книга Имя Твоё, страница 40 – Ася Богданович

— В лагере я всего три месяца. — Зачем я это говорил? Чтобы оправдать себя, что ещё не успел привыкнуть к запаху пепла, постоянно висящему над лагерем?

— Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я бы никогда не согласилась на службу в таком месте, — голос Ирины прозвучал тихо, но твёрдо, упрёк в нём был обращён, как мне показалось, не только ко мне.

— Ты не была на моём месте, чтобы так уверенно это говорить, — я почувствовал, как во рту снова пересыхает.

— И что же за место у вас было, что вы согласились на службу в концлагере? — в её глазах плясали отблески пламени, делая взгляд пронзительным.

— Когда-нибудь расскажу. Не сегодня, — я отвёл глаза. — Пока не уверен, что могу с тобой делиться всем.

— Вы и так сказали уже много лишнего.

— Знаю, — я потушил сигарету в медной пепельнице, наблюдая, как дым медленно умирает.

— Мне, наверное, пора, — произнесла она спокойно, смотря мне прямо в глаза.

Я собрал для неё немного еды: консервы, завёрнутый в бумагу хлеб. Порывшись в ящике стола, нашёл яблоко — одно-единственное, румяное, свежее. Сейчас это становилось неслыханной роскошью даже на офицерской кухне. Она взяла его, и в её глазах вспыхнуло что-то детское, волшебное. Ирина посмотрела на него как на сказочный плод, который должен был погрузить в сон, чтобы проснуться в мире, где нет войны и колючей проволоки. Она вышла и уже на пороге, чуть повернувшись, так что я увидел её белоснежный профиль на фоне ночи, тихо сказала:

— Спасибо… Герхард.

Ирина приходила ко мне уже третий день. Между нами ничего не было — ничего, кроме разговоров, украдких взглядов и тягостной недосказанности, которую никак не удавалось преодолеть. Я ни разу не прикоснулся к ней. Мы подолгу сидели так: я — в кресле, она — на овечьей шкуре у печки, и меня до физической боли тянуло к ней. Порой голова кружилась от одного её вида. Но я бы не переступил черту.

— Смотреть «Травиату» в России, в Большом театре, — сказал я, ловя себя на том, что просто хотел слышать её голос, — это всё равно что есть устрицы в Баварии. Ей-богу, Ирина, это странно.

— Хорошо, а где же тогда её смотреть? В Ла Скала? — в её глазах плескалась насмешка.

— В Массимо, конечно же, в Массимо! — я развёл руками, будто это было очевидно.

— Тогда что же в Большом? — не сдавалась она. — Только «Лебединое озеро»? Зачем тогда во Франции ставили «Весну священную»? Разве ЭТО не странно?

— Это не странно. Это была экзотика. А то, о чём ты говоришь, — абсурд.

Она засмеялась, и звук этот был таким же редким и драгоценным, как солнечный луч.

— Герхард, ты не похож на знатока оперы.

— Ты зря так говоришь. Были годы, когда я не пропускал ни одной премьеры.

— Врёшь.

— Вру, — тут же признал я, пойманный на лжи. Рука сама потянулась к лицу, закрывая глаза, а сквозь пальцы прорывался смех.

— Я так и думала. Всё это — чтобы производить впечатление.

— На кого? На тебя? — фыркнул я. — Не очень-то и хотелось.

Она покачала головой, улыбаясь, и прядь тёмных волос упала на щёку.

Я посмотрел на эту девочку — и вдруг подумал о наших юношеских беседах, которые я уже и забыл, как вести. Когда-то, давно, я тоже умел говорить о чём-то, кроме приказов и фронта. Умел спорить о книгах, смеяться над глупостями, верить, что завтра будет лучше, чем вчера. А теперь? Теперь слова застревали в горле. И я снова вспомнил о нашей разнице в возрасте.