Книга Имя Твоё, страница 131 – Ася Богданович

Шесть раз меня вызывали на допрос. Офицер НКВД и следователь из СМЕРШа задавали одни и те же вопросы — о «зачистках», об уничтожении мирных жителей, но особенно их интересовала моя работа в концентрационном лагере. Допросы проходили без пристрастия — меня не били, не пытали, — однако разговаривали со мной довольно грубо, жёстко, не позволяя себе ни тени сомнения. Примечательно, что оба допрашивающих хорошо знали немецкий и общались без переводчика, так что ни одно моё слово не терялось в чужом пересказе.

Решение о том, будут ли меня судить или переведут в статус обычного военнопленного, никак не могли принять. Дни тянулись за днями, недели складывались в месяцы, а я продолжал висеть в этой неопределённости — ни преступник, ни солдат. Но была и другая неизвестность, которая жгла изнутри куда сильнее, отравляла каждую минуту, каждый час бесплодного ожидания. Я ничего, совершенно ничего не мог узнать об Ирине. Переписка с внешним миром была запрещена. Да и, откровенно говоря, я бы и не рискнул ей написать — слишком хорошо понимал, что любое письмо, прежде чем отправиться адресату, будет тщательно проверено, прочитано от первой до последней строчки. И тогда вопросы посыпались бы с новой силой. А этого я допустить не смел.

Иногда мне начинало казаться, что я люблю всего лишь призрак, бесплотную тень той женщины, которую когда-то знал. Ведь она могла погибнуть где угодно — по дороге, уже в собственном доме, оставшись совершенно одна. Она была беременна, без какой-либо помощи, без поддержки, без единой души рядом, и рассудком я прекрасно осознавал: шансов у неё было ничтожно мало, почти не оставалось. И всё же удивительная вещь: когда ты не знаешь наверняка, жив человек или умер, ты поневоле считаешь его живым. Ты продолжаешь надеяться и верить, продолжаешь раз за разом мысленно протягивать к нему ниточку — тонкую, дрожащую, почти оборванную, но всё ещё дышащую жизнью.

Иногда в толпе пленных мне вдруг мерещился Дёниц. Та же широкая спина, тот самый, до боли знакомый поворот головы с суровым, резко очерченным профилем… Сердце в такие мгновения бешено колотилось, дыхание перехватывало, и я, расталкивая тела локтями и плечами, пробивался сквозь людскую массу вперёд, хватал незнакомца за плечо — и натыкался на пустые, ничего не выражающие чужие глаза. Это был лишь сон наяву, обманчивый мираж, порождение отчаявшегося, измученного сознания.

А потом наступил май 1945 года.

Нас — всех, кто ещё мог держаться на ногах, — построили на большом плацу, раскисшем от весенней грязи. Земля под ногами хлюпала, чавкала, ноги то и дело разъезжались в стороны, но никто не смел пошевелиться. Советский полковник — тот самый, что иногда приходил инспектировать лесопилку, — стоял на основательном помосте, сбитом из досок. У него было какое-то отеческое, даже по-своему мягкое лицо, с носом, похожим на картошку, — эта простая, крестьянская черта придавала ему доброжелательный, почти домашний вид, который так странно смотрелся на военном мундире. Он зачитал со смятого листа — медленно, стараясь выговаривать каждое слово, хотя давалось ему это с трудом. Интонация его была типично русской, совсем не похожей на немецкую манеру чеканить фразы: слова переваливались одно через другое, окончания проглатывались, ударения ставились не туда, и сильный, почти неодолимый акцент резал слух. Но содержание — страшное и долгожданное одновременно — было понятно.