Книга Имя Твоё, страница 130 – Ася Богданович

Откровенно говоря, я был ошеломлён происходящим. Ведь русский плен рисовали нам совсем в других красках, а вокруг оказались обычные люди, никакие не звери. Я не видел в их глазах ненависти — будто после того, как мы потеряли боеспособность, они утратили к нам всякий интерес. Я был так голоден, что сидел на своей полке, обжигая губы горячей похлёбкой, а внизу присел пожилой немец в форме вермахта, тоже без единого знака отличия, и смотрел перед собой умными, уставшими глазами, внимательно наблюдая за всем, что происходило вокруг.

— Первый раз тебя кормят? — спросил он тихо, наблюдая, как я жадно ем.

Я кивнул, не отрываясь от котелка.

— Цени, — беззвучно хмыкнул он. — Кто знает, что будет потом.

— Куда везут? — выдохнул я, наконец оторвавшись от еды.

Незнакомец пожал плечами, отламывая кусок хлеба с почти церемониальной медлительностью.

— На восток. Куда же ещё? В лагерь. На Урал или в Сибирь… Работать. Если выживем по дороге. А может, подлечат, а по прибытии — трибунал и виселица.

— Скорее всего, — брякнул я. — А что с… теми, кто ранен тяжело? — я кивнул на лежащих, на тех, кто тихо стонал в такт качке вагона.

— Кто умрёт — вынесут на ближайшей станции.

— А кто сам не умрёт? — спросил я, прищурившись.

— Я трое суток еду, — заговорщически прошептал мой собеседник, понизив голос. — Никого не добивали. Никого… — он покачал головой. — Говорят, и своих раненых везут в соседних эшелонах. Может, им просто не до нас?

— Nicht sprechen! 6^[6]— резкий окрик прозвучал над нами. К нам подошёл один из часовых, молодой парень с белесыми бровями. Он небрежно махнул в нашу сторону дулом винтовки, не целясь, но смысл был ясен: разговоры запрещены.

Незнакомец тут же пересел, откинулся на свою полку и закрыл глаза — словно выключился, растворившись в серой массе пленных. Я доел свою похлёбку до последней капли, выскоблил ложкой дно котелка. За окном, в такт монотонному стуку колёс, проплывала бесконечная снежная русская равнина, за которую полегло столько немецких солдат. Поля без края, без конца. Пустота, уводящая в никуда.

Сквозь онемение и усталость, как ножом, резанула память. Ведь я рассчитывал на смерть… А теперь моя жизнь снова мне не принадлежит. Рука сама сжала голову, забыв про рану, и я не удержался — от острой физической боли и от той, другой, что вдруг хлынула изнутри, я глухо застонал. Звук застрял в горле, превратившись в хрип. Я стиснул зубы и уставился в потолок.

* * *

Несколько месяцев я провёл в фильтрационном лагере, затерянном среди тамбовских лесов.

Тем временем наступала полноправная весна. Снег сошёл, обнажив промёрзшую, чёрную, ещё не успевшую оттаять землю, а вскоре на ней пробилась и первая робкая зелень. Кормили нас сносно: баланда была густой, сытной, иногда даже с кусочками мяса, давали хлеб. Нас почти не били, а если кого и наказывали ударами, то уж точно не ради забавы. И всё же люди умирали — тихо, буднично, без лишнего шума: от воспаления лёгких, от сыпного тифа, от кровавого поноса. Сырые, продуваемые всеми ветрами казармы делали своё чёрное дело исправно, без спешки, но неумолимо.

Работы были в основном на лесопилке. Труд приходился тяжёлым, но я не посмел бы назвать его адским. Мы в основном распиливали брёвна на доски и грузили их в вагоны — для отправки в города, которые мы же сами незадолго до этого и разрушили.