Книга Имя Твоё, страница 134 – Ася Богданович

Очнулся я на полу — лицом вниз, в собственной крови. Несколько дней из левого уха сочилась тёмная, густая кровь, из головы не уходил глухой, пульсирующий звон, каждый шаг отдавался в висках острой болью.

Перед самым процессом нас привели в «человеческий» вид. Выдали мыло — серое, пахучее, не идущее ни в какое сравнение с той жидкой грязью, которой мы мылись последние месяцы. Дали возможность постирать и отгладить старую, выцветшую, но ещё хранившую следы былой выправки форму. Вызвали лагерного цирюльника, чтобы тот подбрил отросшую щетину, подравнял отросшие космы и придал лицам если не благопристойный, то хотя бы привычный для глаза облик.

Я прекрасно понимал: это не забота. Это была часть сценария, тщательно отрепетированная постановка. Нам предстояло предстать перед судом и прессой не как измождённые, со следами побоев узники — вызывающие если не жалость, то хотя бы сомнение. Мы должны были выглядеть как опрятные, собранные, контролируемые военные преступники, чья вина выглядела бы очевидной, неприкрытой, не вызывающей ни тени колебаний у тех, кто выносил приговор.

* * *

Воздух в зале был густым, спёртым от дыхания многих людей и навязчивого запаха американского одеколона. Высокие окна, затянутые матовой тканью, пропускали внутрь лишь скупой, неохотный свет. Он падал ровными, почти осязаемыми столбами, в которых медленно кружились бесчисленные пылинки. А сверху, из-под самого потолка, яркий верхний свет выхватывал центральное пятно — единственное место в зале, куда были устремлены все взгляды. Там стоял простой, ничем не примечательный деревянный стул.

Меня пригласили присесть на него. Я старался держать спину прямо, как и полагалось офицеру, даже в таком положении, под взглядами сотен чужих глаз. Хотя сломанные рёбра каждый раз предательски напоминали о себе, не давая до конца выпрямиться, и любое движение отдавалось глухой, ноющей болью в боку.

На мне была моя старая форма — та самая, в которой меня взяли в плен много месяцев назад. Теперь она висела мешком, бесформенно облекая истощённое голодом и побоями тело.

За моей спиной, у стены, на скамьях сидели другие обвиняемые — сгорбленные, поникшие, с табличками на груди. У каждого был свой номер. На моей груди, на уровне сердца, болталась картонная табличка с цифрами: «39».

Зал был полон. На скамьях вдоль стен теснился офицерский состав — американские и британские мундиры с начищенными золотыми пуговицами, несколько французских военных в плохо сидящей форме. Отдельные ряды занимали гражданские в тёмных, почти траурных костюмах: следователи и «консультанты» из управления по делам военнопленных — люди с бесстрастными лицами, которые редко открывали рты, но постоянно что-то записывали в длинные блокноты.

В углу мерно щёлкал затвором фотограф в клетчатом пиджаке, то и дело меняя кассеты. Рядом, на тяжёлой треноге, под чёрным суконным чехлом возвышалась кинокамера. Снимали для хроники, которую потом будут показывать в союзнических странах перед началом киносеансов, между новостями о погоде и рекламой кофе.

В центре за длинным, покрытым сукном столом восседали члены суда — полковники с нашивками, стриженные под машинку, с тяжёлыми челюстями и цепкими взглядами. Справа от них, ближе к публике, расположился государственный обвинитель — военный прокурор с усами и зачёсанными назад волосами. Он не смотрел ни на обвиняемых, ни на публику — только в свои бумаги.