Книга Имя Твоё, страница 129 – Ася Богданович

Голоса… До меня доносились приглушённые разговоры. Сначала я даже не мог определить язык — в голове стоял звон, и слова сливались в невнятный гул. Я медленно, преодолевая тяжесть, повернул голову. Рядом, на таких же узких деревянных нарах, лежали наши. Теперь я понял это по отрывистым, хриплым интонациям, по обрывкам фраз. Кто-то стонал, кто-то тихо бредил. Я поднял больничное одеяло, оглядел себя и увидел, что лежу в рубашке и кальсонах. Потом на полке обнаружил свой китель и брюки, но китель был уже без погон и крестов.

Взгляд скользнул дальше, к концам вагона. И всё стало на свои места. У каждой двери, прислонившись к косяку, стоял советский солдат. Винтовки с примкнутыми штыками были не в руках, а просто приставлены рядом — но их присутствие, их безучастные взгляды, скользившие по вагону, говорили сами за себя.

А посередине этого пространства, между двумя мирами — нашими страдающими и их караульными — разворачивалась маленькая, необъяснимая сцена обычной жизни. Советская санитарка в гимнастёрке и фартуке, с безукоризненно белой косынкой на волосах, о чём-то разговаривала с молодым часовым у дальнего выхода. Она что-то говорила, улыбаясь, и он, наклонившись к ней, отвечал тихо, почти на ухо. Потом она вдруг согнулась пополам, беззвучно смеясь, закрыв рот ладонью. Солдат тоже улыбался, чуть смущённо, и в его глазах, уставших и жёстких, на мгновение мелькнуло что-то совсем юное, человеческое.

И в этот момент взгляд санитарки, скользнув по вагону, заметил, что я очнулся. Она мгновенно выпрямилась, заправила в платок непослушную прядь и пошла ко мне, её лицо снова стало профессиональным, спокойным. Она махнула рукой, чётким жестом показывая спуститься.

Голова закружилась, едва я попытался приподняться. Весь мир поплыл. Я съехал с полки, едва удерживаясь на ногах. Санитарка успела подхватить меня под локоть — крепко, по-мужски. От неё пахло карболкой и дегтярным мылом. Девушка усадила меня на нижнюю полку, ловко развязала мой старый, пропитавшийся кровью бинт. Лицо её было сосредоточенным. Она промыла рану чем-то холодным и жгучим, прикосновения были уверенными, но не грубыми. Не сказав ни слова, наложила новый бинт и кивком велела лезть обратно.

Жажда заговорила во мне горлом, сухим и шершавым, как наждак. Я не знал слов. Я просто поднял руку и показал жестом, будто пью, глядя на неё вопросительно.

Санитарка поняла и кивнула. Подошла к жестяному ведру у печки, зачерпнула алюминиевой кружкой. Вода была тёплой, но обжигающе свежей. Я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как влага разливается по всему телу, проясняя сознание. Выпил до дна и протянул кружку обратно.

— Danke… 4^[4]— хрипло вырвалось у меня само собой.

— Bitte, bitte… 5^[5]— сказала она тихо со вздохом, двумя короткими, как щелчки, словами.

В обед вагон оживился. Открылась дверь, и вошли двое советских солдат с большим котлом и коробом чёрного хлеба. Они ни на кого не смотрели, поставили котел на табурет посередине прохода. В ноздри ударил густой, наваристый запах — крупа и, кажется, даже рыба. Мы, кто мог двигаться, молча, с опущенными взглядами выстроились в очередь, протягивая свои котелки, миски или консервные банки. Кормили изрядно: наливали полную, даже с горкой, порцию густой похлёбки и раздавали ломти хлеба. Никто не торопил нас, не бил, не отбирал еду. Но солдаты не разговаривали. Весь процесс был механическим, беззвучным, если не считать звяканья ложек и приглушённых звуков еды. Каждому также выдали немного махорки и по коробку спичек.