Книга Конец партии, страница 80 – Мария Самтенко

Штаны и белье тоже нужно снять, и он полностью обнажен — но не торопится перейти к главному. Целует, закрыв глаза, снова ласкает, растягивая удовольствие, и я таю от этих прикосновений. Губы, шея, грудь, живот, внутренняя сторона бедер, и так горячо внизу, что я хочу сказать, что хватит тянуть, но дыхания хватает только на имя, его имя.

Потом светлость оказывается внутри, и это так сладко, до дрожи, до изнеможения. Совсем скоро я вскрикиваю на пике наслаждения, и мне закрывают рот поцелуем. Прозрачные глаза Степанова затуманены страстью, дыхание сорвано, он прижимает меня к себе в момент кульминации и нежно гладит после всего.

— Так соскучилась, просто ужас, — шепчу ему, только восстановив дыхание.

— Я тоже, Оленька. И я ужасно тебя люблю.

Мы решаем остаться в Мурманске, провести здесь несколько дней и улететь в Москву вместе с императорской четой.

Планируется, что в столице мы какое-то время будем вдвоем, а потом у Степанова кончится отпуск, и он вернется на фронт. Ко мне приедет Славик из Петербурга и близняшки, которых эвакуируют из Екатеринодара, и всех их нужно будет устраивать.

В нашей реальности, как известно, немец стоял под Москвой. Врага отбросили с тяжелейшими боями, и даже после перелома в войне потребовалось несколько лет, чтобы дойти до Берлина. Как будет здесь? Неизвестно.

В том, что все началось на год с лишним раньше, есть и плюсы, и минусы. Тогда Третий Рейх напал на нас на пике своей мощи, а сейчас мы буквально подрезали фрицам крылья, вступив в войну первыми. С нами воюет далеко не та нацистская Германия, которая могла получиться через год — солдаты не обстреляны, производство в захваченных областях, в том числе в той самой Судетской области, еще не разогналось на полную мощность.

Но и Советский Союз в моей старой реальности не сидел без дела с тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот сорок первый. Так и здесь Российской Империи не помешал бы еще один год.

Светлость рассказывает: на фронте не хватает буквально всего, лучшие обученные части сражаются не с гитлеровцами, а с японцами, и перебросить их нет никакой возможности — это обнажит тыл. Если в январе, когда наши солдаты только ступили на чужую землю, инициатива была на нашей стороне, то после капитуляции Франции у Гитлера оказались развязаны руки. Никаких пактов о ненападении мы с ним так и не заключили, поэтому медлить он не стал.

Как было бы здорово похоронить всех гитлеровцев до того, как они ступят на русскую землю! Но увы, сил у разрывающейся на два фронта империи не хватило, и враг постепенно проламывает нашу оборону, продвигаясь вглубь страны.

Но не так быстро, как было с Польшей и Францией, разумеется — ожесточенные бои идут за каждую пядь земли, и, как и в моем старом мире, это действует на почувствовавших себя непобедимыми немцев как холодный душ.

Впрочем, есть и забавное. Светлость с улыбкой пересказывает мне поступившие к нему через третьи руки донесения разведки о том, как плевался генералитет Рейха, переписывая страшно секретные планы наступления из-за переноса столицы из Петербурга в Москву!

Ничего, так им и надо. Никто не обещал воевать с нацистами так, чтобы им было удобно! И пусть до победы еще далеко, слушая об этом, я чувствую мелочное удовлетворение.