Книга Конец партии, страница 77 – Мария Самтенко

— Все в порядке, Михаил Александрович. Вы же помните, выгорание — это не страшно, нужно только немного отдохнуть. А Илеана?..

Главный вопрос, не собралась ли она от стресса рожать до срока. Но светлость объясняет, что нет: он только что видел императрицу, и с ней все было хорошо. Она добросовестно сидела тут рядом со мной, а когда пришел Степанов, посчитала свой долг исполненным и поехала к мужу.

— Он здесь?..

— Недалеко, на базе северного флота. Мы здесь со вчерашнего дня, — мягко улыбается светлость. — У меня небольшой отпуск по ранению, а у него намечается мероприятие. Дипломатическое. Как вы, Оленька? Вас предварительно осмотрели, когда сортировали пострадавших, и сказали, что в неотложной медицинской помощи вы не нуждаетесь. Если бы вы не проснулись, мне предстояла бы неприятная моральная дилемма.

Примерно понятно, какая — они в первую очередь занялись ранеными. Да и пускай, мне не так уж и плохо. Проблема только с глазами — держать их открытыми почему-то ужасно тяжело, словно каждое веко весит по пять килограмм.

— Михаил Александрович?

— Да, Оленька?

— Я сейчас полежу немного с закрытыми глазами, но вы, пожалуйста, никого не зовите. Все в порядке.

Тихий смешок светлости, а потом он садится на краешек скамейки, и я, пододвинувшись, опускаю голову ему на колени. Вот так. Теперь глаза можно закрыть. Еще бы народу не было, было бы просто отлично.

Спать, как ни странно, больше не хочется. Просто лежу с закрытыми глазами и чувствую, как светлость берет мою руку, пару минут гладит пальцы. Потом поправляет волосы, касается шрама на виске, оставшегося на память о таможне в Глайвице, и вполголоса замечает, что теперь-то картина сложилась. Вспоминаю, что, когда он видел меня в прошлый раз, со старой раны, еще с покушения в Мюнхене, содрало кожу, и крови там было порядком. В той суматохе у светлости не было возможности внимательно меня рассмотреть, вот он, видимо, и решил, что это контрольный в голову.

Спрашивать, что он почувствовал, как ему тогда было тяжело — глупо, но совсем молчать я тоже не могу.

— Простите, Михаил Александрович, дорога домой вышла ужасно долгой. Вы же не сердитесь?

— Нет, Оленька, я не могу на вас сердиться, — в теплом спокойном голосе Степанова звучит улыбка. — Да и за что? Я горжусь вами.

Он склоняется ко мне, бережно прикасается губами к виску:

— Только давайте вы еще полежите до прихода врача. Я все-таки хочу, чтобы вас осмотрели.

Сколько-то времени я послушно лежу, потом сижу, а светлость рассказывает о Дальнем Востоке. Надо сказать, это больше похоже на солдатские байки — народу в коридоре еще порядком, очередь двигается медленно, и он опасается сболтнуть лишнего. По этой же причине я не прошу Степанова добыть мне воды — не хочу пить на глазах у моряков. Тяжело раненых, особенно в живот, тут нет, так что воду всем вроде бы можно, но такие решения должен принимать врач.

Но он пока занят, из-за двери периодически появляется только замученная медсестра — неудивительно, если учесть, сколько народу сняли с трех потопленных кораблей.

Потом меня вызывают на осмотр. В тесном кабинете пахнет лекарствами, лампа светит прямо в глаза, и надо быстро раздеваться, чтобы не задерживать очередь.

— Ничего серьезного, — заключает молодой и тоже замотанный врач.