Книга Невеста уральского ведьмака, страница 32 – Виктория Крафт

К полудню телега наконец выехала на окраину Карагайской станицы. Здесь всё еще царило предпоходное безумие. Пыль стояла столбом. У реки шипели, конопатя лодки дегтем, казаки. Наш новый дом встретил нас шумом и топотом. Едва мы с матерью вошли в горницу, навстречу нам вышагнул отец. Шапка на затылке, рубаха расхристана, в глазах — хмельной, безумный задор.

— Привезла! — рявкнул он, завидев меня, и лицо его расплылось в довольной ухмылке. — Ну ладно, ладно! Проходи, Аглашка, садись к столу. Вовремя успели! Знакомься давай. Василий, сын сотника! Со мной в тайгу уезжает, первое мое плечо в походе, парень отчаянный! Пущай перед дорогой посмотрит, какая у меня старшая красавица. Семьями знаться надо!

За столом, развалившись на широкой лавке, сидел молодой казак. Одет он был с иголочки: синий чекмень, серебряные газыри на груди, на поясе — дорогая сабля в ножнах, украшенных чернью. Из-под лихо заломленной папахи выбивался смоляной чуб, а аккуратные черные усы были заносчиво подкручены вверх. Васька был хорош собой — статный, чернобровый, с хищным казачьим прищуром. Но в его взгляде, которым он с ходу смерил меня от сапожек до макушки, читалась сытая, уверенная в себе гордыня.

— Здорово живешь, Аглая Ильинична, — лениво протянул он, не поднимаясь с места, лишь небрежно прикоснулся пальцами к козырьку. — Наслышан, наслышан про твою хворь купеческую. А отец твой говорил — красавица. Не соврал Илья Петрович, ладная девка. Будет по кому в тайге скучать.

Я молча опустила глаза, как учил Арсений, поклонилась невысоко, чинно:

— Здравствуй, Василий Петрович.

Отец громко хлопнул Ваську по плечу, отчего тот даже поморщился, и раскатисто захохотал:

— Я ж говорил! Моя кровь, нижегородская! Обернемся с золотишком, тогда обо всем и потолкуем! А пока — запоминайте друг друга! Садись к столу, дочка, обем это дело перед дальней дорогой!

Васька лениво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли и не сводя с меня наглого взгляда. Я стояла перед ними, покорно сложив руки на фартуке, а сама крепко, сквозь ткань, сжимала в кармане утренний оберег. Пусть уезжают. Пусть забирают отца, пусть ищут свое проклятое золото. Я вытерплю это знакомство, вытерплю их хмельные речи. Главное — выстоять до рассвета, пока их смоленые лодки не отчалят от карагайского берега.

Ночь перед великим отплытием выдалась душной, липкой и тревожной.

Станичный дом Ветровых ходил ходуном. Отец, раззадоренный скорым фартом и хмелем, шумел в горнице, проверяя списки припасов. Васька, сын сотника, изрядно выпив для храбрости, решил, что купеческая дочка ему уже по праву принадлежит. Наглец подкараулил меня в темных сенях, когда я возвращалась из погреба с крынкой молока.

— Что, Аглаюшка, всё глаза в пол прячешь? — пахнув на меня сивухой и дешевым табаком, Васька перегородил дорогу и уперся рукой в бревенчатую стену. — Ты не смотри, что я в тайгу ухожу. Обернемся — и под венец тебя заберу. Уж я-то заставлю тебя улыбаться, не всё ж тебе бледной тенью ходить.

Он потянулся своей тяжелой, пахнущей ружейным маслом лапищей к моему подбородку. Сердце испуганно екнуло, но я тут же вспомнила слова Арсения. Пальцы в кармане сами намертво сжали утренний оберег — ломкую полынь да зверобой. «Закрываю себя. Закрываю», — мысленно прошептала я, выставив вперед невидимую, глухую стену из домашнего тепла.