Книга Невеста уральского ведьмака, страница 3 – Виктория Крафт

Иногда она ходила в горы одна. Брала рюкзак, палатку, компас. Ночевала у костра. Слушала, как шумит лес. И ждала. Чего — сама не знала. Может, чуда. Может, знака. Может, Хозяйка выглянет из-за скалы и поманит рукой.

Не выглянула. Ни разу.

Но Таисья Петровна не обижалась. Она понимала: не всем дано увидеть. Некоторым — только почувствовать. Она чувствовала. Каждый раз, когда спускалась в шахту, когда держала в руках малахит, когда читала Бажова — она чувствовала. И этого было достаточно.

Потом пришла старость. Болезни. Одиночество. Друзья ушли — кто раньше, кто позже. Она осталась одна. С котом. С книгами. С камнями.

И вот теперь она лежала на кровати в маленькой квартире в Екатеринбурге и чувствовала, что время пришло.

Кот запрыгнул на кровать. Улёгся рядом, положил голову ей на грудь. Мурчал громче, настойчивее. Его тепло разливалось по телу — медленно, как весенняя вода по замёрзшей реке. Старуха улыбнулась. Она чувствовала каждую косточку, каждую морщинку, каждый год, прожитый на этой земле. Долго. Очень долго. Слишком долго. Пора.

— Знаю, — прошептала Таисья Петровна. — Знаю, милый. Пора.

Она посмотрела на подоконник. Каменный цветок слабо светился. Зелёным. Тёплым. Живым. Или это было последнее, что видели её глаза?

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Сердце остановилось.

Кот поднял голову. Посмотрел на хозяйку — долго, внимательно. Потом спрыгнул с кровати, подошёл к подоконнику. Каменный цветок как будто потускнел. Кот сел рядом с ним, обвил хвостом. И стал смотреть в окно. Долго смотрел. Не мигая. Будто ждал чего-то. Будто знал, что вот-вот — что-то произойдёт.

За окном шумел Екатеринбург. Город, который никогда не спал. Город, который помнил всё. И даже то, чего не было. Город, стоящий на границе миров — между явью и навью, между прошлым и будущим, между камнем и небом. Он не знал, что в одной маленькой квартире только что закончилась жизнь длиной в восемьдесят лет. Он просто жил. Просто дышал. Просто был.

А кот всё сидел на подоконнике. И смотрел. И ждал. Он знал: хозяйка ушла. Но он не остался один. Потому что где-то там, в другом времени, в другой жизни, его уже ждали. Он чувствовал. Он всегда чувствовал. Карий глаз — тёплый, золотой. Зелёный — холодный, малахитовый. Один видел мир живых. Другой — мир мёртвых. И оба смотрели в будущее.

А где-то далеко, в горах, в недрах Медной горы, что-то дрогнуло. Не голос. Не слово. Просто — вздох. Глубокий, каменный. Как будто гора повернулась во сне. Как будто кто-то ждал. Долго ждал. И вот — дождался.

Дом Ветровых стоял на крутом берегу Оки, в самом конце Верхневолжской набережной. Большой, двухэтажный, с резными наличниками и яблоневым садом, спускавшимся к воде. Летом здесь пахло яблоками и рекой. Зимой — дымом и снегом. А теперь — весной 1873 года — в доме была суета. И страх.

Я стояла у окна своей комнаты — маленькой, но уютной, с видом на сад — и смотрела, как внизу, во дворе, идёт какая-то непонятная жизнь. Слуги выносили сундуки. Мать, Елена Дмитриевна, стояла на крыльце, прижимая к себе младших — Настеньку и Поленьку. Митенька, шести лет, болезненный и тихий, сидел на ступеньках и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. А старший сын, Николая, и тётка Варвара остались, чтобы вести дела. Остались, чтобы сохранить то, что ещё можно было сохранить. Остались, потому что кто-то должен был остаться. Кто-то должен был держать дом. Кто-то должен был ждать.