Книга Невеста уральского ведьмака, страница 27 – Виктория Крафт

Я подошла к ушату. Колодезная вода, пахнущая ржавым железом и стужей, обожгла лицо, мгновенно прогнав остатки дремоты. Кожа заколола, мысли прояснились. Когда я села за стол, Арсений пододвинул ко мне миску с исходящей паром пшенной кашей и кружку густого, пахучего взвара. Сам он есть не стал — подпер подбородок кулаком и принялся разглядывать меня, будто примерялся, с какого боку подступиться к обучению.

— Начнем с малого, — заговорил он, когда я отставила пустую кружку. — С утреннего оберега. Его ты должна будешь ладить каждый божий день, едва глаза откроешь. Это как засов на дверь повесить. Чтобы чужая чернота к коже не липла, чтобы дурной глаз мимо шел, а злое слово по дороге к тебе рассыпалось.

— И как его ладить? — я с любопытством потянула носом. С его стороны стола пахло горько и остро.

— А вот гляди, — Арсений ловко разложил передо мной три сухих пучка. — Полынь-трава, зверобой да крапива жгучая. И вот это, — он выкатил на середину стола крошечный, величиной с ногтик, зеленый осколок малахита. — Травы — это заслон от тех, кто из нави дышит. Камень — щит от лихого человека, от его зависти да злости. Все вместе — твоя броня. Смыслишь?

— Смыслить-то смыслю, — я осторожно коснулась пальцем сухих стеблей. — А делать-то с ними что? В узел связать?

— Смотри и повторяй, — Арсений взял несколько веточек полыни, добавил зверобоя и крапивы, а затем сильными пальцами перекрутил их, сминая в плотный жгут. — Вяжешь накрепко красной шерстяной нитью. Вот так, тремя узлами. В самый центр, под нить, прячешь камень. Этот пучок носишь с собой: хочешь — в карман клади, хочешь — за пазуху прячь, хочешь — в холщовую ладанку зашивай. Но главное не в траве, Тася. Главное — в слове. Одно слово нужно выдохнуть, но так, чтобы оно из самой печени шло.

— Какое слово? — я затаила дыхание.

— «Закрываюсь», — тихо, веско произнес Арсений, и мне показалось, что воздух в избе на секунду стал гуще. — Коротко и емко. Трижды говоришь про себя, когда на порог ступаешь. Поняла? Ну, пробуй.

Я придвинула к себе травы. Руки слегка подрагивали. Я набрала веточек, попыталась скрутить их, как он, но сухая крапива больно уколола пальцы, а полынь раскрошилась. Кое-как перетянула всё это дело красной ниткой, сунула в середину малахит и поспешно зажала в кулаке.

— Закрываюсь, закрываюсь, закрываюсь… — затараторила я.

Карагайская станица гудела растревоженным ульем с самого рассвета.

Как только солнце выкатилось из-за зубчатой стены соснового бора и зажгло крест на беленой станичной церкви, площадь перед домом сотника превратилась в бурлящий котел. Такой суматохи здесь не помнили с последней большой мобилизации. Мужики, надрывая пупы, тащили к реке тяжелые холщовые мешки, просмоленные ящики и дубовые бочонки. Бабы, сгрудившись у плетней, утирали концами платков глаза и глухо причитали, провожая своих кормильцев. Ребятишки визгливой оравой путались под ногами у грузчиков, то и дело огребали весомые отцовские подзатыльники и с плачем разбегались, чтобы через минуту снова выскочить из переулка. Свежий утренний воздух насквозь пропитался резким запахом дегтя, вяленой рыбы, оружейного пороха и дымящегося каравая. Пахло дальней, безвозвратной дорогой.

Илья Петрович Ветров стоял в самом центре этого хаоса, широко расставив ноги в щегольских сапогах. Он командовал громко, с лихорадочным, пугающим весельем. Словно собирался не в глухую, гиблую тайгу, откуда мало кто возвращался прежним, а на веселую Нижегородскую ярмарку. В его глазах горел сухой, одержимый блеск человека, который идет не просто за презренным металлом, а за самим счастьем, схваченным за хвост.