Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 47 – Анна Грей

Но он — отвечал. Его лицо — изменилось: не мягче, а иначе. Как стена, в которой появилась дверь, и дверь — открыта, и за ней — не пустота, а комната. Тёплая, тесная, заставленная тем, что он прятал четыре года.

Он не дышал. Грудь — не двигалась. Мышцы шеи — натянуты. Шрам — пульсировал на стыке с ключицей. Никто. Никогда. Не брал его за эту руку. Не за правую — живую, которая чувствует. За эту — мёртвую. За руку, которой нет.

Я потянула. Мягко, как ведут ребёнка, который боится войти в тёмную комнату: не тащат — ведут. И он — шагнул. Через порог. В мою квартиру. В мой мир.

Кухня. Налила чай — ему зелёный (восемьдесят пять градусов, четыре минуты — я знала его протокол), себе чёрный. Он стоял у стены, и взгляд — по привычке — скользнул по кухне: окно (четвёртый этаж, высоко, не вариант), дверь (коридор, семь шагов), стол (круглый, две кружки). И — вернулся ко мне. И остановился.

— Садись.

Сел. Взял кружку правой. Левая — протез — лежала на столе, открыто, без перчатки. Я видела, как он смотрит на неё и решает: убрать? Спрятать?

Оставил.

Молчали. Молчание — кухонное, вечернее — новое. Тёплое. Близкое. Два человека, которые знают друг о друге больше, чем полагается, и меньше, чем хотят.

— Странно. — Он посмотрел на кружку, на рисунки на стене. — Здесь не как в кабинете.

— Здесь — не кабинет.

— Я заметил. Здесь книги на полу. И плед, который пахнет ванилью. И собака с пятью ногами.

— Денис нарисовал. Ему шесть. Папа на сеансах, а Денис рисует в коридоре. Я вешаю.

— У собаки — пять ног.

— Он считает, что пять лучше четырёх. Запасная.

Тень — быстрая, которую он не придавил, потому что здесь — не кабинет, и контролировать каждую мышцу — не обязательно.

— Расскажи про отца. Не как на сеансе. По-настоящему.

Обхватила кружку ладонями. Тепло — через керамику, через кожу — до костей.

По-настоящему. Он просит — по-настоящему. Не как психолог пациенту. Как женщина мужчине, потому что хочет, чтобы знал.

— Папа — хирург. Полевой госпиталь, потом — военный в Москве. Руки — огромные, для хирурга слишком. Он сам смеялся: «Мне бы кувалдой, а не скальпелем.» Но оперировал ювелирно. Мама говорила — у него на кончиках пальцев отдельный мозг.

— Приходил домой поздно. Пахло йодом и больничным мылом — зелёным, жидким, из дозатора. До сих пор, когда чувствую этот запах — замираю. Тело помнит раньше головы.

— По вечерам — ужинали вместе. Мама готовила, он рассказывал. Не про операции — про людей. Как солдат, которому зашивал щёку, рассказывал анекдоты. Как медсестра Тамара плакала после каждой операции и говорила, что бросит, и не бросала. Он говорил: «Война ломает, а я чиню. Работа на всю жизнь.»

— Оказалось — не на всю.

Глеб слушал — не как на сеансах. Впитывал. Его рука — правая, живая — на столе, рядом с моей кружкой, и пальцы — чуть сжались. Расслабились. Снова сжались.

— Командировка. Мне — четырнадцать. Мама узнала вечером, от двух офицеров в форме, которые стояли в дверях и ничего не говорили, потому что их лица говорили всё. Мне — утром. Я собиралась в школу. Мама стояла на кухне, держала его кружку — ту, с отколотой ручкой, — и три слова: «Папа не вернётся.»

Тишина.

— Засекречено. Мы так и не узнали — что, где, как. Орден. Посмертно. Закрытый гроб.

— Ты — поэтому здесь.