Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 49 – Анна Грей

Обе — здесь.

Встал. Тихо, чтобы не разбудить. Кухня — босиком, по холодному линолеуму. Холод — не потревожил, а разбудил. Как пол у Миши: холодный — значит реальный, значит живой.

Чайник. Щелчок. Вода.

Достал кружки. Две. Её — с надписью «Не разговаривай со мной до второй чашки». И вторую — из шкафа, белую, ту, в которую ночью наливал ей зелёный.

Нет. Не «вторую». Её. Теперь — её.

Две кружки на столе. Зелёный — в белой. Чёрный — в её, с надписью. Горячий. Ноябрьское утро за окном — тёмное, мокрое, серое, такое же, как все предыдущие.

И — другое.

Потому что две кружки.

Впервые — две.

Я рассказал ей всё.

Не на сеансе — ночью, в её квартире, в темноте, где единственный свет — фонарь за окном, который наконец починили после шести недель, и от этого — темнота не полная, а с полоской, рыжей, тёплой, которая ложилась на потолок и на её лицо, и на мои руки, и на одеяло, и делила комнату на свет и тень. Как делит сапёрная лента: безопасное — справа, опасное — слева. Только здесь — не было опасного. Здесь — всё было другим.

Мы лежали. Она — на боку, лицом ко мне, руки — свои, тёплые, маленькие — на моей груди. Пальцы — чуть согнуты, как будто держала что-то невидимое и не хотела отпускать. Я — на спине, правая рука — под её головой, и волосы — каштановые, спутанные — щекотали внутреннюю сторону локтя, и от этого щекотания — не хотелось двигаться. Левая — протез — вдоль тела, на одеяле, и силиконовые пальцы — полусогнуты, расслаблены, и в полоске фонарного света они выглядели почти живыми. Почти.

В темноте — говорить легче. Не видишь лицо человека, которому рассказываешь то, что никогда никому. И его реакция — не читается по глазам, а чувствуется по дыханию: как оно сбивается или замирает. И это — честнее. Потому что глазам можно приказать не расширяться, бровям — не подниматься, губам — не дрожать. Дыханию — приказать нельзя.

Я начал. Не с начала — с запаха.

— Жар. Песок. И запах — раскалённый металл и горелая изоляция, и под ними — что-то сладковатое, тошнотворное. Потом я узнал, что это запах плавленого пластида. Тогда — не знал. Тогда — просто дышал и считал.

Она не двигалась. Дышала — ровно, тихо, и рука на моей груди — не сжималась, не дрожала. Лежала. Как якорь, который держит корабль, пока шторм — снаружи, а внутри — тишина, которую якорь обеспечивает.

— Сирия. Второй год. Жилой квартал — разрушенный на две трети, как зубы у старика: через один. Мы работали — разминирование. Они минировали всё: подъезды, школы, мечети, колодцы, детские качели. Из телефонных плат, газовых баллонов, водопроводных труб. Из всего, что может взорваться, и из того, что не может, но если приложить фантазию — может.

Голос — мой, но чужой. Хриплый, тихий, как пересохший ручей, по которому давно не текла вода, и теперь — потекла, и русло — не готово, и вода идёт толчками, неровно, с камнями и илом.

— Каждый выезд — лотерея. Ошибся — нет. Не «ранен», не «списан». Нет. Полностью. И ты это знаешь до, и во время, и единственное, что помогает — протокол. Шаг — проверка. Шаг — проверка. Не думать о «нет». Думать о проводе. Синий или зелёный. Только это.

Я говорил, и слова выходили по одному, как бойцы из окопа: пригнувшись, проверяя — не стреляют ли. Четыре года молчания — четыре года, когда эти слова лежали внутри, запечатанные, как снаряды в ящике, и крышка — закрыта, и замок — на месте, и ключ — выброшен. И вот — крышка снята, и снаряды — выкатываются, один за другим, и я не могу их остановить, и не хочу, и от этого «не хочу» — страшнее, чем от самих снарядов.