Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 44 – Анна Грей

Он посмотрел на меня. В его глазах — не ирония, не бравада. Что-то другое, тихое, из того места, куда он никого не пускал, и куда — сейчас — впустил.

— Дальше — позвонил матери. Не извинился — не умею. Просто: «Мам, приезжай. Есть хочу.» Она приехала через три часа. С кастрюлей борща. И я ел. И она сидела напротив и смотрела, как я ем. И ревела. А я — ел. И борщ был солёный от её слёз. Или от моих. Не помню.

Лёха замолчал. Поджал губы. Посмотрел на незажжённую сигарету.

— Ветер. Иди к ней. Хватит мариноваться.

— Не твоё дело.

— Моё. Ты — мой сапёр. Единственный. Если тебя разорвёт — мне другого не выдадут.

— Лёха.

— Что?

— Я не знаю, как.

— Чего — как?

— Всего. Как зайти, как быть рядом и не сломать. Я ломаю, Лёха. Всё, к чему прикасаюсь левой, — ломаю, потому что она не чувствует, и я не знаю, когда — слишком сильно.

Лёха молчал. Долго — для Лёхи: секунд десять. Крутил сигарету.

— Ветер, у тебя одна рука не чувствует. У меня обе ноги не ходят. И я всё равно добираюсь, куда мне нужно. Медленнее — да. Кривее — да. Но добираюсь.

Пауза.

— Ты доберёшься. Просто не бойся, что будет криво. Криво — нормально. Прямо — это на параде, а мы с тобой, Ветер, не на параде. Мы — на гражданке. Здесь — можно криво.

Он сунул незажжённую сигарету за ухо, развернул коляску и поехал к входу. На пандусе — остановился, не оборачиваясь.

— И ещё, Ветер. Когда будешь стоять у её двери и думать «а может, не надо» — вспомни. У меня нет ног, а я добрался до матери. У тебя — есть ноги.

Дойди до неё.

Сеанс. Десять ноль-ноль.

Я вошёл, и она подняла взгляд, и я увидел — до того, как она надела профессиональное лицо, — что не спала. Тоже. Круги — глубже. Карандаш крутился быстрее. Кружка на столе — с чёрным чаем, остывшим, с плёнкой — значит, стоит давно. Пришла рано. Ждала.

Я сел в ближнее кресло.

Не в дальнее. В ближнее. У двери. Её. Впервые — осознанно. Потому что дальнее — стена за спиной и контроль выходов. Ближнее — доверие. Первый шаг на минное поле.

Она заметила. Зрачки расширились. Карандаш остановился. Пересела в дальнее — без паузы. Как в первый раз.

Тишина. Заряженная. Два человека в кабинете, и кресла — поменялись, и от этого — всё поменялось, и оба — знали.

— Я хочу рассказать. Про тот день.

Она не кивнула, не потянулась к тетради. Карандаш — на столике. Блокнот — закрытый. Руки — на коленях. Просто — была. Рядом.

И этого — хватило.

— Таймер. Сорок семь секунд. Синий провод. Лёха за спиной. Женщина с ребёнком за стеной. Робот — мёртвый. Командир по рации: «Стой, Ветров.» Я — не послушал. Полез сам.

Голос — мой, но чужой. Хриплый, тихий. Рапорт. Четыре года молчания, и слова выходили по одному, как бойцы из окопа: осторожно, пригнувшись.

— Перерезал. Таймер встал. Тридцать восемь. Расслабился. На полсекунды. Второй детонатор — скрытый. Вспышка. Жар. Тишина.

— И Лёха — издалека: «Ветер, ты живой!»

— И ребёнок. За стеной. Плачет.

Живой.

Я замолчал. Слова кончились, а история — нет.

— И рука — которой больше нет.

Тишина. Она сидела — руки на коленях, карандаш неподвижен. Глаза — мокрые, и она не вытирала, и не отворачивалась.

Минута. Другая. Я дышал, и она дышала, и между нами — не стол, не графин, не протокол. Воздух. Живой, тёплый, с привкусом заварки и ванильного крема.