Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 50 – Анна Грей

— Четырнадцать устройств за тот год. Каждое — экзамен, который нельзя завалить. Синий провод — в двенадцати из четырнадцати. Два — зелёный. Исключения. Исключения — убивают. Запоминаешь их отдельно, по имени, как погибших.

— Пятнадцатое — то.

Пауза. Её дыхание — чуть замедлилось. Рука — чуть прижалась к моей груди. Не сильнее — плотнее. Как будто боялась, что меня утянет — туда, в песок, в жар, — и она держала.

— Жилой дом, первый этаж, подвал. Информация: женщина с ребёнком наверху, не может выйти — завал у двери. СВУ — в стене подвала. Полтора килограмма пластида. Таймер.

— Стандарт — ждать робота. Робот — мёртвый. Аккумулятор. Запасной — в десяти километрах, по дороге, которая простреливается.

— Командир — по рации. Голос ровный, но под ровностью — то, чего командир не может себе позволить. Страх. За меня. За женщину. За мальчика. «Ветров, стой. Ждём робота. Приказ.»

— Лёха — за спиной. Не говорит, знает — нельзя. Но я слышу: дыхание, скрип ремня, смещение веса. Он готов. Если рванёт — он потащит. Он это умеет. Он это делал — раньше, на блокпосту, когда нас засыпало, и он тащил меня из-под бетонной плиты, по два метра, по три, и руки его — тогда ещё с ногами — были как тросы.

— За стеной — женщина. Говорит что-то — на языке, которого не знаю. Ритм — монотонный, ровный, как метроном. Молитва. Или колыбельная. Или и то, и другое. Голос — без истерики. Ровный. И от ровности — мороз, потому что ровный голос — голос человека, который уже смирился.

— Ребёнок — тихий. Даже не плачет. Тихий ребёнок — страшнее плачущего, потому что плачущий — живой наверняка, а тихий — может быть уже нет.

— Я полез. Протокол — нарушил. Приказ — нарушил. Полез, потому что за стеной — женщина и ребёнок, и таймер, и сорок семь секунд, и робот мёртвый, а они — живые. И выбор — простой: жизнь или расчёт.

— Я выбрал жизнь.

Я замолчал. В горле — сухо. Она протянула руку к тумбочке — нашла стакан, подала. Вода — тёплая, из-под крана. Выпил. Вернул. Продолжил.

— Синий провод. Перерезал. Таймер встал. Тридцать восемь. Лёха за спиной — выдох, длинный. И я — расслабился. На полсекунды. На вдох. На тот промежуток между «сделал» и «проверил», в который вмещается человеческая ошибка.

— Я обрадовался. На полсекунды — обрадовался. И не проверил корпус снизу.

— Второй детонатор. Скрытый, припаянный к днищу. Страховка — для тех, кто обезвредит первый и расслабится.

— Вспышка. Жар такой плотности, что имеет вкус: металлический, горький, как кровь. Звук — не взрыв, а хлопок. Плоский. Потом — тишина. Абсолютная. Как будто мир выключил звук.

— И боль. Не в руке — руки уже нет. Боль — везде: плечо, шея, рёбра, голова. Без адреса. Радиосигнал на всех частотах.

— И Лёха. Издалека: «Ветер! Ты живой! Смотри на меня!»

— И ребёнок. За стеной.

Плачет.

Живой.

Я замолчал. И — заплакал. Не как тогда, на полу, в крови. По-другому. Тихо, сдавленно, со стиснутыми зубами. Потому что четыре года — не плакал, и тело разучилось, и слёзы шли, как вода через ржавую трубу: толчками, с болью. С тем скрежетом, который слышишь не ушами, а горлом.

Она — не произнесла ни слова. Положила руку мне на грудь. Там, где рёбра. Там, где — под рёбрами — то, что сапёры не учитывают в расчётах, потому что оно не влияет на баллистику. Но влияет — на всё остальное.