Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 32 – Анна Грей

Значит — он не знал, что.

Потому что этого «не отведёшь» — не было. Ни разу. За четыре года.

Я спросила слишком рано. Или — вовремя. Некоторым людям нужно уйти, чтобы вернуться. Побыть со своим «пока не могу», потрогать его, повертеть, посмотреть с разных сторон — и решить: это «пока» — стена или дверь?

Телефон молчал.

Я допила чай — остывший, с плёнкой на поверхности, горький, — выключила лампу и легла.

Перед тем как уснуть, подумала: он сейчас — в Филёвском парке, в стерильной квартире, одна остановка от меня. Стоит перед зеркалом и смотрит на протез? На перчатку? На то, что под ней? Или — не смотрит. Потому что смотреть — значит видеть, а видеть — значит чувствовать, а чувствовать — он разучился?

Между нами — два берега. Его берег — закрыт туманом. Всё, что я вижу, — силуэт. Высокий, прямой, с одной рукой в перчатке и другой — без.

Уснула с этим силуэтом за веками.

Проснулась в пять утра. Телефон — мигнул. Одно сообщение. Время отправки — 3:47 ночи.

Без текста. Фотография.

Подоконник — пустой, чистый, казарменный, с тремя вещами: часы (командирские), протез (снятый, лежит на боку, без перчатки, силиконовые пальцы — полусогнуты, как рука спящего человека), и — рядом — перчатка. Чёрная, кожаная, аккуратно сложенная пополам. Отдельно от протеза. Отдельно — впервые.

Он снял.

Не протез — перчатку. Снял и положил рядом, и сфотографировал, и отправил в три сорок семь ночи, когда нормальные люди спят, а ненормальные — стоят перед подоконником и принимают решения, которые не вмещаются в протокол.

Я смотрела на фотографию — на перчатку, одинокую на пустом подоконнике, как шкура, которую сбросила змея, как кокон, из которого кто-то вышел, — и не знала, что ответить. Потому что на это нет слов. Ни профессиональных, ни человеческих.

Есть только тишина — та самая, которой он меня научил. Та, в которой можно положить что угодно — и оно не разобьётся.

Я не ответила. Положила телефон на подушку рядом — экраном вверх, с фотографией перчатки — и лежала. Потолок молчал. Я молчала.

Где-то в Филёвском парке, в одной остановке от меня, мужчина стоял перед зеркалом без перчатки, с протезом, с силиконовыми пальцами, которые не чувствуют тепла. И смотрел на себя. На того, кого прятал четыре года.

«Пока — не навсегда.»

Он услышал.

После перчатки — тишина. Три дня.

Она не написала в ответ на фотографию, и я не написал ей ничего нового, и между нами повисло молчание, которое отличалось от всех предыдущих: оно было не пустым и не наполненным, а заряженным. Как конденсатор, который копит энергию, и рано или поздно — разрядится, и вопрос — куда пойдёт ток.

На тренировках я вёл себя как обычно. Голос — командный, темп — ровный, внимание — на каждого. Серёга — двадцать пять отжиманий, без остановки, и на двадцать шестом — повалился на асфальт, раскинув руки, и лежал, и дышал, и улыбался в серое небо, и я не стал его поднимать, потому что мужик, который улыбается после двадцати пяти отжиманий, — имеет право полежать.

Паша и Костя бегали по три круга. Паша — молча, с тем мрачным упорством, которое заменяло ему все остальные эмоции. Костя — быстрее обычного, рвано, как будто убегал от кого-то, и я подошёл, и замедлил его: положил руку на плечо, правую, живую, и он — остановился, и посмотрел на меня, и в его глазах — что-то мелькнуло, вопросительное, и я покачал головой: не торопись. Бег — не побег.