Книга Ты - мой шторм, страница 63 – Яра Славцева

— Ты правда думаешь, что это ещё не конец? — спросила я.

— Чего именно?

— Всего. Нас. Этого дела. Способности нормально говорить.

Он поднял глаза.

— Я думаю, что если уж нас не смыло этой ночью, то простым человеческим идиотизмом мы тоже не отделаемся.

Я фыркнула.

— Потрясающе романтично.

— Стараюсь.

Он выглядел таким вымотанным, что у меня внутри всё сжалось нежностью. И это было опаснее любой страсти. Страсть хотя бы можно списать на гормоны и шторм. Нежность — нет. Нежность всегда требует будущего.

К полудню город уже гудел новостями. Власова увезли на допрос. В порту нашли левые журналы, ампулы, старые платёжки и ещё какой-то бумажный мусор, из которого следствие теперь должно было вытащить скелет. Официальных заявлений, конечно, пока никто не делал. Но приморские города не ждут пресс-релизов, чтобы построить версию. К вечеру на рынке уже обсуждали, что «тот самый шторм пятилетней давности был не просто так». Люди вообще любят быть прозорливыми задним числом.

Я поднялась к себе, переоделась, попыталась лечь и не смогла. Тело гудело от усталости, но мозг всё ещё шёл на адреналине. Я стояла у окна и смотрела на серое, успокаивающееся море, когда в дверь постучали. Не резко. Не по-рабочему. Я уже знала этот стук.

Яр вошёл без долгих слов. В чистой футболке, с ещё влажными волосами после душа, усталый до прозрачности и всё равно такой, что у меня под рёбрами сразу стало тесно. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и секунду просто смотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Я хотел убедиться, что ты правда дома.

— Очень здоровый импульс.

— У меня других нет.

Я подошла ближе. Не вплотную. Просто достаточно, чтобы видеть, как у него дрожат ресницы от недосыпа.

— Ты как?

Он усмехнулся.

— Потрясающий вопрос.

— Не увиливай.

— Плохо. Лучше. Не знаю.

— Уже честнее.

— А ты?

— Всё ещё хочу одновременно тебя целовать и стукнуть.

— Значит, жива.

— Похоже.

Мы стояли так близко, что можно было либо целоваться, либо снова ссориться, либо наконец говорить как взрослые. И, наверное, впервые выбрали третье.

— Я не могу быстро простить тебе то, что ты скрыла, — сказал он.

— Я знаю.

— Но я вижу, почему ты это сделала.

— Это не оправдание.

— Нет.

— И я бы, наверное, тоже не простила.

— Угу.

— Но я не жалею, что полезла в это.

— И я не жалею, что ты полезла.

Я подняла брови.

— Какая щедрость.

— Не наглей.

Я улыбнулась. И тут же поняла, что сейчас расплачусь. Вот просто так. На обычной полуденной улыбке. Видимо, организм решил: всё, достаточно держаться.

— Чёрт, — сказала я, резко отворачиваясь.

— Ника?

— Не смотри на меня.

— Почему?

— Потому что я сейчас, кажется, позорно разревусь.

Пауза.

— И?

— И это унизительно.

— Иди сюда.

Вот так просто. Без пафоса. Без уговоров. Я повернулась — и он уже шагнул ко мне, взял за плечи и притянул. Я уткнулась лицом ему в грудь и действительно расплакалась. Тихо, зло, сдавленно. Не от горя даже. От перенапряжения. От ночи. От любви. От того, что всё слишком. А он просто держал меня. Не успокаивал словами, не гладил как ребёнка, не делал вид, что понимает лучше меня. Просто был рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы я окончательно поняла: да, я люблю его не только в шторме.

— Прости, — пробормотала я в футболку.

— За что именно?