Книга Ты - мой шторм, страница 60 – Яра Славцева

А Яр уже был у Власова.

Я успела только увидеть, как они врезаются в стол, как лампа качается на проводе, как на пол летят бумаги, коробки, ампулы. Власов был не так уж слаб, но против Яра, который пять лет носил в себе похороненный шторм, у него шансов было примерно как у бумажного стаканчика против буксира.

— Это ты его туда затащил? — рявкнул Яр, вжимая его в край стола.

— Отпусти...

— Это ты?!

— Он сам...

— Не смей.

Я видела лицо Яра. И поняла: ещё секунда — и он его убьёт. Не фигурально. Реально. А потом с этим жить ему. Нам. Всем. И, возможно, это было бы даже недостаточно для такой боли.

Я бросилась к ним.

— ЯР!

Он не услышал. Или не захотел.

Тогда я вцепилась ему в плечо — больное, да, подло, но времени на нравственную чистоту не было. Он дёрнулся, ослабил хватку на долю секунды. Этого хватило.

— Посмотри на меня! — крикнула я прямо ему в лицо. — Не давай ему забрать у тебя ещё и это!

Он замер. Тяжело дыша, белый от ярости, мокрый, страшный. Власов под его рукой захрипел и сполз на пол. Где-то снаружи грохнуло так, что задребезжали стёкла. Мир напоминал, что шторм ещё не кончился.

— Яр, — сказала я уже тише, держа его взгляд. — Не так.

Он смотрел на меня секунды две. Или вечность. Потом медленно отпустил Власова и отступил. Я впервые видела, как человеку физически больно не ударить. Именно не ударить.

Глеб вернулся с тем вторым — скрученным, матерящимся, живым.

— Полицию вызвал, — выдохнул он. — И людей порта. Тут, кстати, не только документы. Тут препараты. И журналы. И, кажется...

Он поднял одну из папок.

— Да. Платёжки. На имя Дэна тоже.

Я закрыла глаза на секунду. Всё. Всё сходилось.

Власов сидел у стола, держась за горло, и смотрел на нас уже без своей гладкой улыбки. Только со злобой.

— Вы ничего не докажете, — прохрипел он.

— Может быть, — сказала я. — Но ты уже не сотрёшь это штормом.

Яр молчал. Просто стоял рядом. И я чувствовала, как его колотит. Не от холода. От того, что правда наконец обрела лицо. Очень мерзкое лицо. И всё равно это было лучше, чем пустота.

Снаружи завыла сирена. Полиция или аварийные. Всё равно. Главное — мы успели.

Правда всплыла.

И, как любая вещь, долго лежавшая на дне, пахла не победой. Гнилью.

Когда правда наконец перестаёт быть догадкой и становится человеком, которого можно схватить за ворот, мир почему-то не облегчает тебе дыхание. Наоборот. Становится ещё тяжелее. Потому что раньше ты боролся с тенью, а теперь перед тобой сидит конкретная мразь с разбитой губой и говорит, что ничего не докажешь.

Полиция приехала быстро — спасибо шторму, когда все на нервах и мобилизации. Потом приехали люди из порта. Потом кто-то из района, потом ещё какие-то лица, которых я давно не видел и не хотел бы видеть снова. Началась обычная официальная возня: протоколы, вопросы, коробки, журналы, изъятие ампул, попытки Власова играть в невиновного бизнесмена, который «ничего не знает о содержимом». Я стоял в стороне, и меня трясло. Не снаружи — глубже. Как будто внутри слишком долго натягивали трос, и вот он наконец перестал скрипеть и просто начал рваться волокно за волокном.

Ника была рядом. Не прилипала, не суетилась, не изображала из себя ангела-миротворца. Просто оставалась в поле зрения. Периодически отвечала на вопросы, показывала, где что нашла, спорила с каким-то важным типом в плаще так, что тот дважды забыл, зачем вообще приехал. Это почему-то заземляло. Если в комнате есть Ника, мир не становится добрее. Но становится понятнее.