Книга Ты - мой шторм, страница 43 – Яра Славцева

— Скажи хотя бы одно, — потребовал я.

Она сжала губы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже сказала слишком много.

— И это, по-твоему, честность?

— А это, по-твоему, забота? Встать у меня под окнами в семь утра и давить взглядом, пока я не сломаюсь?

— Я не давлю.

— Да? Тогда что вы делаете?

— Пытаюсь остаться внутри, а не снаружи.

Эта фраза вырвалась сама. Слишком честная. Поэтому сразу стало тихо.

Ника замерла. На лице у неё что-то дрогнуло — не жалость, не смягчение. Узнавание.

— Яр...

— Не надо.

— Нет, надо.

— Ника...

— Я не хочу делать тебе больно.

— Уже.

— А ты мне?

Мы стояли на крыльце, как двое взрослых людей, у которых вместо нормального разговора опять выходит вскрытие грудной клетки без наркоза. И, наверное, на нас уже смотрела половина улицы из-за штор. Плевать.

Я подошёл ближе. Медленно. Так, чтобы у неё был шанс уйти. Она не ушла.

— Я не умею, — сказал я. — Вот это всё. Мягко. Правильно. С паузами и безопасностью. У меня если человек становится важным, я сразу хочу знать, где он, что с ним и кто посмел его расстроить.

— Очень мило. И очень тревожно.

— Согласен.

— И вы всё равно думаете, что это аргумент?

— Нет. Это признание в неполадке.

— Господи, Коршунов.

— Что?

— Нельзя быть таким...

— Каким?

— Таким.

Она выдохнула, опустила голову и вдруг тихо засмеялась. Не весело. От бессилия.

— Ты меня сейчас разоружаешь нечестными методами.

— Я уже понял, что у нас всё нечестно.

— Да уж.

Она достала из кармана сложенный лист и сунула мне в руку.

— Это не всё, — сказала быстро. — И не окончательное. Просто название препарата. Возможная связь с неучтённой поставкой пять лет назад. Без прямого доказательства, что это был именно он.

Я развернул бумагу. Прочитал. Узнал. Да, именно эту дрянь Власов таскал по своим серым делам. Для «бодрости», для «ночных смен», для «дальних выходов».

Во мне что-то очень медленно, очень страшно встало на место.

— Откуда это у тебя?

— Из района. По неофициальной линии. Не спрашивай.

— Почему ты скрыла?

— Потому что я знала, что именно сейчас будет у тебя на лице.

Я поднял глаза. Она смотрела прямо. Упрямо. И очень устало.

— Ты всё равно не имела права, — сказал я.

— Знаю.

— Я зол.

— Тоже знаю.

— И всё равно...

— И всё равно я выбрала так.

Я хотел сказать, что это неправильно. Что она перешла черту. Что доверие так не строят. Всё это было бы правдой. Но рядом с правдой уже стояла другая: она делала это не чтобы управлять. Чтобы уберечь. Неправильно. Больно. По-дурацки. Но не из подлости.

Я сунул бумагу в карман и спросил:

— Ты поедешь со мной?

— Куда?

— Искать дальше. Не к Власову. Пока нет.

Она прищурилась.

— Обещаешь?

— Нет. Но до вечера — да.

— Очень щедро.

Я кивнул в сторону машины.

— Тогда поехали. Пока я не передумал быть цивилизованным.

— Невозможно соблазнительное предложение.

Она закинула пакет в бак, поправила ворот свитера и пошла за мной. И вот это простое движение — когда женщина, на которую ты зол, всё равно выбирает сесть в твою машину — вдруг отдало чем-то почти семейным. Опасная мысль. Нельзя такие думать утром, на трезвую голову, когда отношения ещё держатся на нескольких поцелуях и одном расследовании.

В дороге мы молчали. Не холодно. Скорее так, как молчат люди после серьёзной ссоры: всё ещё больно, но уже в одной лодке.