Книга Ты - мой шторм, страница 42 – Яра Славцева

Я уехал от медпункта злой настолько, что даже мотор звучал нервно. Не к Власову — как бы ни хотелось. К морю. На станцию. Туда, где можно было работать руками, а не головой. Я перебирал тросы, проверял рации, бессмысленно чистил уже чистые крепления, пока Глеб не вышел из ангара и не посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно оценивают пожар на расстоянии: красиво, но подходить не стоит.

— Ой, — сказал он. — Там, похоже, всё совсем интересно.

— Исчезни.

— Понял. Значит, интересно очень.

— Глеб.

— Всё, молчу. Но если захочешь кого-то убить, сначала скажи. Я хотя бы чай допью.

Я послал его и продолжил возиться с оборудованием. Бесполезно. Когда проблема в женщине, никакой физический труд не помогает. Особенно если эта женщина одновременно стала единственным человеком, которому ты вдруг начал верить не только кожей, но и чем-то глубже. И вот теперь это «глубже» дало трещину.

Ночью разыгрался ветер. Не шторм, но уже с тем самым долгим, нервным воем, который поднимает всё лишнее со дна. Я приехал домой, не включая свет, сел на кухне и какое-то время просто слушал, как дом дышит. Плохая идея. В тишине действительно слышно, о чём думаешь на самом деле. А я думал о ней. О том, как она сказала: «я боюсь за тебя». О том, что это должно было согреть — а почему-то ранило. Или, может, не почему-то. Может, потому что я слишком долго жил с ощущением, что самые важные вещи в моей жизни происходят без моего согласия.

В два ночи я понял, что если не увижу её завтра, то натворю что-нибудь такое, за что потом будет стыдно даже по моим меркам.

Утром я приехал к медпункту раньше открытия. Не как герой. Как идиот.

Ника вышла на крыльцо с мусорным пакетом в руке, в сером свитере и злой невыспавшейся красоте, от которой у меня всё внутри сжалось ещё сильнее. Увидела меня, остановилась. Ветер шевельнул пряди у её виска. Мы молчали секунд пять. Дольше, чем нужно для приветствия. Меньше, чем достаточно для капитуляции.

— Вы издеваетесь? — спросила она первой.

— Возможно.

— Который час?

— Рано.

— Невероятно точный ответ.

— Я приехал не ругаться.

— Тогда зря. У меня уже почти получилось настроиться.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Спасибо и на этом.

— Я не хочу так, — сказал я.

— Как?

— Чтобы ты что-то прятала, а я догадывался по кускам.

— А я не хочу быть тем человеком, который подсовывает вам чужую смерть по чайной ложке.

— Это моя смерть тоже.

— Я знаю.

Она сказала это так тихо, что стало только хуже.

— Тогда почему?

— Потому что я люблю, когда у фактов есть опора. Потому что мне мало догадок. Потому что если я скажу тебе сырое, ты всё разрушишь — и, возможно, зря.

— А если не зря?

— Тогда я хочу быть уверена.

Я смотрел на неё и понимал, что она права. И всё равно не мог простить. Не логикой — тем местом, где уже завёлся страх. Страх, что она тоже однажды решит: лучше я сама. Без тебя. Ради тебя. А потом я останусь с последствиями.

— Ты не понимаешь, что для меня это значит, — сказал я.

— А ты не понимаешь, что для меня значит видеть, как тебя разносит изнутри, и всё равно давать тебе ещё спичек.

— Я не мальчик.

— Я вижу! И именно поэтому это страшнее!

Мы снова повышали голос почти синхронно. Как будто наши характеры вообще собирались только на конфликте и притяжении, а всё спокойное между ними держалось на тончайшей паутинке.