Книга Ты - мой шторм, страница 46 – Яра Славцева

— Куда теперь? — спросила я.

— К отцу.

— Что?

— Он должен знать.

Я остановилась.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда может...

— Ника.

— Что?

— Я не могу теперь делать вид, что всё это только моё.

Я знала, что он прав. И всё равно внутри всё сжалось. Потому что следующий уровень боли всегда страшнее предыдущего.

Мы поехали к отцу Яра на окраину, в старый дом над бухтой. По дороге почти не говорили. Яр был слишком напряжён, а я слишком остро чувствовала, что сейчас мы полезем в самую сердцевину той семьи, где горе давно стало вторым жильцом.

Семён Коршунов открыл не сразу. Тяжёлый, поседевший, с тем же жёстким строением лица, что у сыновей, только в старой версии. Он увидел Яра, потом меня, потом папку в руках — и сразу стал ещё старше.

— Чего надо?

— Поговорить.

— О ней? — кивок в мою сторону был не грубым, просто усталым.

— О Дэне.

Старик застыл. Потом посторонился.

В доме пахло табаком, старым деревом и морем. На стенах висели фотографии, из тех, на которые не смотришь годами, но никогда не снимаешь. Я увидела Дэна сразу — юный, живой, с таким же упрямым подбородком, как у Яра, только улыбка легче.

Мы сели за стол. Яр не ходил кругами. Он выложил всё: запись, инъекцию, слова Зои, журналы, Власова. Семён слушал молча. Когда Яр закончил, старик долго смотрел в окно. Потом налил себе воды дрожащей рукой и сказал:

— Я знал, что там что-то не так.

У меня по спине пошёл холод.

— Что? — спросил Яр. Голос был уже не злой. Почти детский в своей оголённости.

— В ночь перед выходом он приходил. Хотел денег. Сказал — срочно надо. Нервный был, дёрганый. Я спросил, во что влез. Он ответил: «Если всё пройдёт, закрою долги».

— Какие долги?

— Чужие.

— Чьи?

— Не сказал. Но я догадывался. У Власова тогда много кто на коротком поводке ходил.

Я увидела, как у Яра побелели пальцы. Семён продолжал смотреть в окно, будто говорить это в лицо сыну было слишком трудно.

— После похорон ко мне приходил человек из администрации порта, — сказал он. — Велел не копать. Сказал: шторм, несчастный случай, не позорьте память мальчишки слухами. Я...

Он осёкся.

— Я устал тогда. Сломался. Решил, что хотя бы тебя сохраню от этой грязи.

Яр медленно повернул к нему голову.

— Ты знал.

— Я подозревал.

— И молчал.

— Да.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему страшно. Потому что одно дело — чужие схемы и бумаги. Другое — когда правда заходит за семейный стол.

— Пап... — начал Яр и не договорил.

Я смотрела на него и понимала: сейчас ломается что-то старше нас обоих. Не только версия смерти. Версия отца. Версия семьи. Версия того, на чём он держался все эти годы.

Семён встал резко, как будто сидеть больше не мог.

— Думаешь, мне легко было? — бросил он. — Думаешь, я не винил себя? Не тебя? Не его? Да я каждый день в этой проклятой кухне живу с мыслью, что должен был врезать ему по зубам и запереть дома!

— А вместо этого ты дал мне носить всё одному, — тихо сказал Яр.

Эта тихость была страшнее любого крика.

Я вмешалась раньше, чем успела подумать.

— Хватит, — сказала я. — Оба.

Они одновременно повернули головы ко мне. Великолепно. Вмешиваться между мужчинами Коршуновыми в момент семейного взрыва — отличный способ умереть эффектно.

— Сейчас не время решать, кто из вас виноват больше, — продолжила я. — Сейчас время решить, что делать дальше. И желательно — без саморазрушения на квадратный метр.