Книга Ты - мой шторм, страница 17 – Яра Славцева

В дверь постучали.

Мы отпрянули так резко, будто нас окатили ледяной водой. Хотя, честно говоря, это было бы даже мягче.

— Вы там живы? — раздался голос Лидии Сергеевны.

— К сожалению, да! — отозвалась я чуть громче, чем надо.

За дверью многозначительно хмыкнули и ушли.

Я отвернулась, делая вид, что очень занята бинтом. Руки у меня дрожали. Вот теперь — да. И не от усталости.

— Готово, — сказала я сухо. — Повязку менять завтра. В воду не лезть. Руку беречь. Вести себя прилично.

— Последний пункт не входит в мои религиозные убеждения.

— Это заметно.

— Ты покраснела.

— Это от злости.

— Конечно.

— Уходите, Коршунов. Пока я не сделала ещё пару швов для симметрии.

Он встал, надел свитер одной рукой, морщась уже без бравады, взял куртку. У двери остановился и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё шло трещинами.

— Спасибо, Ника.

— Не за что.

— И нет.

— Что — нет?

— Это было не из-за боли.

— Я уже поняла.

— Нет. Я про тишину.

— И?

— С тобой она не такая страшная.

Он ушёл раньше, чем я успела вдохнуть.

Я села на табурет и уставилась на закрытую дверь. За окном всё ещё выл ветер. В коридоре скрипели половицы. Где-то внизу Миша чихнул так трагично, будто его бросили на войне. Мир был на месте. А я — нет.

Потому что есть вещи опаснее первого поцелуя.

Например, когда мужчина, которого ты хочешь слишком сильно, говорит тебе, что рядом с тобой ему не так страшно молчать.

Если бы кто-то спросил меня, в какой момент я понял, что влип по-настоящему, я бы мог соврать. Сказать, что в шторм. Что на пирсе. Что когда она чуть не сорвалась с края и я поймал её. Всё это было бы красиво и даже почти правдиво. Но на самом деле я понял это в ту ночь в процедурной, когда она стояла между моих колен с иглой в руке, злая, красивая и так сосредоточенно дышала, будто от правильного вдоха зависело не меньше, чем от аккуратного шва.

Есть женщины, к которым тянет телом. Это просто и почти скучно. Есть такие, к которым тянет из-за ума, смеха или того, как они двигают бровью, когда собираются тебя уничтожить. А есть редкая, почти гибельная порода: к ним тянет всем сразу. И тогда это не желание. Это уже бедствие регионального масштаба.

Я уехал от медпункта глубоко за полночь, с ноющей рукой, влажным бинтом под курткой и её запахом на коже. Не духи — у Ники вообще не было ничего сладкого и нарочитого. Антисептик, кофе, дождь, немного мыла и сама женщина. Так пахнут не «леди», а жизнь, у которой были трудные недели и красивые кости. Я вёл машину по пустой набережной и думал только об одном: если бы нам не помешали, я бы её поцеловал. Не умно. Не медленно. Не благородно. Как человек, который слишком долго стоял на пороге и наконец забыл, зачем вообще пытался быть осторожным.

Это меня взбесило.

Я не имел права снова так в кого-то влезать. Не потому, что был стар, травмирован и прочая лирическая ерунда. А потому, что у меня уже была одна большая, непрощённая потеря, встроенная в позвоночник. После Дэна я очень чётко понял: всё, что становится дорогим, однажды проверяют на прочность самым мерзким способом. Поэтому я давно жил проще. Работа. Станция. Вода. Люди, которых надо вытаскивать. Дом, где можно не говорить. Иногда женщины — хорошие, взрослые, понимающие правила. Без планов, без обещаний, без того места в груди, куда потом бьют.