Книга Ты - мой шторм, страница 16 – Яра Славцева

Он смотрел на меня так, будто вопрос уже был не про флирт. Будто он действительно пытался понять, что со мной происходит. Это было хуже любого подката. Я не умела защищаться от честного интереса.

Я вколола анестезию резче, чем требовалось.

— Ай, — спокойно сказал он.

— Жаль, — сказала я. — Не помогло.

Первые пару стежков мы молчали. За окном завывал ветер, где-то в трубах гудело, лампа слегка дрожала. И вдруг до меня дошло, что Яр ведёт себя странно. Не дёргается, не морщится, не жалуется — это как раз в его стиле. Но слишком внимательно прислушивается ко всему вокруг. К щелчку выключателя в коридоре. К скрипу окна. К тому, как замолкает за дверью дом. Словно боль в руке его вообще не интересует. Интересует что-то другое.

— Вы боитесь? — спросила я раньше, чем подумала.

— Нет.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Вы напряжены не из-за боли.

— Какая ты наблюдательная.

— Не увиливайте.

Он молчал секунды три. Потом сказал, глядя не на меня, а в стену:

— Не люблю тишину.

Я остановилась. Игла застыла у его кожи.

— Вот это поворот, — тихо сказала я. — Человек-шторм боится тишины?

— Не боится. Не любит.

— Это разные вещи?

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

Я снова продолжила шить, уже медленнее. Не потому, что рана требовала. Потому что внутри что-то сдвинулось. Когда люди открывают не красивые раны, а те, которые давно встроены в характер, это всегда звучит иначе. Не драматично. Не эффектно. Просто как правда, которую больше не хочется таскать одному.

— Почему? — спросила я.

— Потому что после плохих новостей всегда сначала тишина.

Я подняла на него глаза.

Он тоже посмотрел на меня.

— И потому что в тишине слышно, о чём ты думаешь на самом деле.

В комнате стало так тихо, что, кажется, даже ветер за окном притормозил из любопытства.

— А о чём вы думаете на самом деле? — спросила я почти шёпотом.

— Сейчас?

— Да.

— Что у тебя очень красивые губы для человека, который так часто ими угрожает.

Я вдохнула слишком резко. Игла дрогнула. Он даже не поморщился. Вот сволочь.

— Это был нечестный ответ, — сказала я.

— Зато правдивый.

Мы снова замолчали. И вот теперь уже тишина стала не пустой. Она была плотной, как тёплый мрак перед грозой. Я чувствовала его колено у своего бедра, его дыхание, его взгляд, который не отпускал даже тогда, когда я смотрела на рану. Такие моменты нельзя растягивать. И нельзя обрывать. Они как волна: если вовремя не нырнёшь, собьёт с ног.

Когда я закончила последний шов и потянулась за бинтом, он вдруг поймал меня здоровой рукой за запястье. Не грубо. Но так, что я сразу замерла.

— Ника.

Господи, опять это моё имя его голосом. Когда-нибудь я подам на него в суд за использование запрещённых интонаций.

— Что? — спросила я, и голос у меня предательски сел.

— Ты всегда убегаешь в шутку, когда становится слишком близко?

— А вы всегда лезете туда, куда вас не звали?

— Да.

— Какой удивительный талант.

— Ты не ответила.

— А вы не спросили вежливо.

Он потянул меня чуть ближе. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло между коленями, его запах, его силу, от которой у меня сердце вдруг стало биться не в груди, а где-то в горле.

— Вежливо, Белова? — спросил он хрипло.

— Попробуйте, Коршунов.

Его взгляд упал на мой рот. Мой — на его. Вот так глупо и просто. Никакой высокой литературы. Только два человека, которые слишком долго ходили кругами вокруг взрывчатки.