Книга Книга мертвых, страница 73 – Валерий Шарапов

Когда мы с ним закрепили наш негласный договор о сотрудничестве крепким рукопожатием, сразу же разработали свой шифр. «Тяжелая работа» означало, что у меня проблемы на работе. «Очень тяжелая» — значило, что за мной пришли. Притом с арестом и обысками. Пришли мои же коллеги. И на меня объявлена охота.

Диалектика чекистского существования. Сегодня берешь ты кого-то, завтра — тебя. Слишком опасные эти игры — в разведчиков, шпионов, врагов народа. И хуже всего попасть в политические игры, вроде всех этих дел врачей и еврейских комитетов. Тогда вмиг все может перевернуться, и ты из героя становишься изгоем.

Я всегда допускал, что однажды мне скажут: «Ты, товарищ, вышел из доверия». То есть попал в те самые пресловутые жернова. Это ни хорошо ни плохо — это особенности работы. И на подобный случай я всегда готовил отступление и перегруппировку. Просто не имею права так позорно сложить голову.

Для обычного человека такая свистопляска — это конец всему. Только что был наверху, вершителем судеб, и вот уже свергнут с вершины, а сама твоя жизнь под большим вопросом. Обычные люди в таких случаях ломаются и послушно идут на заклание. Но я человек не совсем обычный. За плечами опыт партизанской и подпольной работы, когда по пятам за мной, толкаясь локтями, ходили фельджандармерия, бандеровцы, гестапо. Когда я менял личины и прятался в лесах, на конспиративных квартирах. Так что все эти премудрости мне очень хорошо знакомы. Потому даже особого дискомфорта я не испытывал. Просто перешел из одного режима движения в другой. Только вот вставал каверзный вопрос ребром — цель этого самого движения? Затаиться? Выжить? Уйти со сцены?

Ладно, это мы решим. Сейчас главное, добраться до базы…

До логова, где обитал Бурлак, я доехал без эксцессов. И вот уже сижу с моим старым боевым товарищем за столом и прихлебываю отвар из иван-чая.

Место для базы он выбрал рядом с игрушечной фабрикой, построенной еще до революции. Вокруг были длинные кирпичные барачные строения. И еще — небольшие частные домишки. Некоторые кирпичные. Один из них и облюбовал он.

В плюсе здесь были обширные подвалы. А где подвалы, там и тайники. И Бурлаку было что там хранить — наши игры требуют порой очень неожиданных предметов.

Бурлак наполнил жилье теплотой и уютом — это он умеет. Однажды я спросил, как у него получается поддерживать такой порядок, на что он, помолчав, вдруг ответил:

— Алина. Жена моя, выродками Живоглота замученная. Я, когда захожу в дом, то думаю — а что бы она тут сделала своими волшебными руками. И делаю так же, ну, насколько могу, конечно. Это как память.

Я тогда только покачал головой с пониманием и сочувствием. Иногда он впадал в такую дикую тоску по изничтоженной бандеровцами родне, что от него за версту веяло холодным отчаяньем. А потом приходил в себя и был готов к бою. Пусть даже и насмерть — главное, было бы за что драться, была бы цель, а руки и решимость на месте.

— Значит, Иван Пантелеевич, теперь за тобой не бандеровцы охотятся, а свои. Это обидно. — Бурлак отхлебнул отвар.

— Бывает.

— Если охоту объявили, то не отстанут. Но, насколько я тебя знаю, у тебя ведь для отхода все приготовлено. Можешь сменить личность и жить спокойно где-нибудь в тихом месте. Сто лет тебя будут искать — и не найдут.