Книга Призраки старого кладбища, страница 18 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Я громко поздоровался:

— Доброго денечка, Аксинья! Приехал к вам с гостинцами. Тихон, Ганны муж. Узнаете?

Опустив руку с веткой, старуха прищурилась на нас и спустя полминуты ответила:

— А кто с тобой, Тихон?

— Это мой гость, господин Ян Быстрицкий.

Быстрицкий вежливо поздоровался. Старуха окинула его усталым взглядом:

— Ну что же, помогите тогда, берите дрова и несите в дом.

Медленно ковыляя, Аксинья пошла вперед. Пан Быстрицкий взял корзину с дровами, а я понес гостинцы.

В доме было темно и душно. Глаза долго привыкали к темноте после яркого солнца. Пахло горящим в печке сырым деревом и травами, но крыша, хоть и ветхая, не текла, и в единственной комнате было сухо. Стоял там деревянный стол, две колченогие скамьи, у печи – узкая деревянная кровать со стареньким тканым одеялом, простой куфар^[16] и покосившийся шкаф с посудой. С низкого потолка свисали пучки трав, и только над печью висели колбасы, лук и чеснок.

Поблагодарив за помощь и гостинцы, старуха угостила нас травяным чаем из щербатых глиняных чашек. Я разложил на столе взятую с собой еду.

После молчаливой трапезы Аксинья спросила:

— Ну и с чем же вы ко мне пожаловали?

— Навестить решили, – начал было я.

— Навестить! – насмешливо перебила старуха.

— Я хотел попросить вас рассказать, что вы знаете о ребенке из склепа, – громко сказал Быстрицкий.

Я аж онемел от такой прямоты и только молча перевел взгляд с него на старуху.

Пан Ян продолжил:

— Рассказал мне давеча Тихон Степанович эту невероятную историю, и очень мне любопытно стало узнать правду из первых уст.

— Что ж… Понятно, – проговорила Аксинья и повернулась ко мне:

— Помоги-ка мне, Тихон, сложи дрова, чтоб не гнили. У меня сильно спина болит, не могу. А я покамест нашему гостю расскажу, что знаю.

— Я к вам скоро присоединюсь, Тихон Степанович, – сказал мне вдогонку пан Быстрицкий.

Я вышел во двор, засучил рукава и принялся за работу. Солнце по-прежнему грело, и после душной хаты было хорошо на свежем воздухе. Разбирал я сучья и ветки, укладывал в поленницу, а сам думал, как там Ганна одна управляется с корчмой и успеем ли мы вернуться до темноты. Сложил уже больше половины, когда из дома, пригнувшись под низкой притолокой, вышел Ян Быстрицкий.

Он растерянно посмотрел на небо, глубоко вдохнул, а затем оглядел двор. Молча подошел и стал помогать мне складывать дрова. Двигался он споро, но будто все думал о чем-то. Вскоре вышла и Аксинья. Шаркая, подошла к нам, оценила работу и протянула мне мешочек:

— Передай это своей Ганне, там лекарства, которые она у меня всегда берет.

Другой мешочек, размером меньше ладони, она дала Быстрицкому:

— А это тебе.

Тот взял, поблагодарил и убрал его в карман своего полукафтана.

Не проронив больше ни слова, Аксинья развернулась и пошла в дом. Старуха была грубая, так что меня это не удивило. Верно, и пану Быстрицкому чего-нибудь наговорила.

Когда мы отвязывали лошадей, я осторожно спросил у него:

— Рассказала старуха про ребенка из склепа или просто гадостей наболтала?

— Рассказала. История, конечно, странная… Интересный был разговор, однако тяжелый, – с удрученной улыбкой ответил он.

Ничего больше пан Быстрицкий не сказал, а я и не настаивал.

Солнце подсушило лужи, и назад мы вернулись быстрее.

Ганна встретила нас вкусным поздним обедом. Борщ с пампушками очень понравился нашему гостю. Отобедав, он положил на стол обещанные два рубля серебром и сказал, улыбаясь: