Книга Сто мелодий из бутылки, страница 128 – Сания Шавалиева

— Что это? – показала Ася на папку.

— Ай! – отмахнулась Гульназ. – Отец принёс, просит сохранить. Говорит, важное.

— И что с ней делать?

Гульназ чмокнула Асю в затылок.

— Потом в макулатуру сдашь.

Пока Ася заправляла одну ногу в штанину, Юлька умудрилась вырвать из папки первый пожелтевший лист. Мятый комок валялся на полу, а Юлька уже тянулась к следующему.

Дед промолчал, посмотрел вокруг себя, потом плотно придвинулся к невесте, ласково сгрёб её руки.

— Умница ты моя.

— Что за кулёма? – спросила Ася у Гульназ.

Гульназ вздохнула.

— Первая жена.

— Как первая?

— Вот так. Я сама в шоке. Оказывается, у меня есть три старших брата и сестра. А мы вторая семья. И никто не знал. Даже моя мать. А эта, – кивнула Гульназ на старушку, – его первая жена, восемь лет лагерей.

— За что?

— Зерно с колхозного поля украла для детей.

Ася взвизгнула оттого, что Юлька накрыла ей лицо листом с чертежами, вцепилась в волосы.

— Да ёлки-палки! Забери её! – вынимала она прядки из цепких пальцев малой. – Мне в магазин надо.

— Какой ещё магазин! – взвыла Гульназ.

— Ираида Владимировна дала два рубля за спектакль. Пойдём в магазин купить вкусняшек.

— Вот ещё! Зачем идти толпой? Сами сходят купят, а ты Юльку спать уложи.

— Сама уложи.

— Не бурчи. Тогда чай приготовь.

Юлька вновь переключилась на папку.

— Пусть мамка готовит.

— А кто будет разговаривать с гостями? Ты?

— Они же по-татарски говорят!

Юлька принялась драть страницы. На четвёртом скомканном листе дедушка воодушевился злобой и тоской. Он встал с дивана, собрал листы, вернул в папку. При этом у него тряслись губы, тусклые глаза быстро шныряли в красных рамках век, а морщины на тёмном лице выступили резче.

Ася в тот момент ещё не знала, что Мансур, отец Гульназ, в первые же дни войны попал в плен, контузило его так, что на всю жизнь осталась дрожь в коленях и голове. С его слов, от головных болей из ушей и ноздрей валил пар, в глазах стреляли звёзды. Тогда, в плену, в моменты приступа он валился на месте, сжимал голову коленями и выл. Его пинали, били прикладами, а он мечтал, чтобы скорее убили. В плену он провёл пять лет, работал на фабрике, делал огромные алюминиевые кастрюли для немецкой армии. После войны семь лет валил лес в колонии. Пришёл домой – окна забиты, крыша провалилась, а во дворе, как привидение, шевелилась женщина. Взглядом скользнула по его исхудалому телу, на секунду задержалась и не узнала. Вновь принялась тюкать топориком по ветке. Господи! На это невозможно смотреть. Жена Галя его не узнала!

Проглотил слезу, пошёл в пивнушку за храбростью. Ну тут добрые люди и нашептали, что он здесь нежелателен: в работе хил, да и родным детям его биография непригодна. Завербовался тогда в Уральские отряды. По ночам плакал, работал так, чтобы уснуть стоя, чтобы не отдаваться горьким мыслям. Через год повстречался с Машей. Сама отворила райские двери. Сначала на чай позвала, потом устроила сторожем на швейку, где работала укладчицей – паковала готовую продукцию. Мало-помалу зажили, детки пошли. Но по ночам снился тот дом с заколоченными окнами, провалившейся крышей. Женщина шевелила губами, что-то говорила, а он её не слышал, переспрашивал, матерился, дрыгал во сне ногами. Маша будила. Он просыпался от ужаса, что во сне ненароком выдал своё прошлое, которое утаил от Маши. Зачем ей такой сучок в глазу?