Книга Сто мелодий из бутылки, страница 127 – Сания Шавалиева

Стоять на ненастоящей сцене и слушать аплодисменты – это очень необычно. По-взрослому кланяться, смущаться, искать взглядом зрителей. Ираида Владимировна хлопала, высоко подняв руки. Кот, поджав под себя лапы, придирчиво жмурился, громко рокотал, иногда мявкал: ему не нравилось, что рука, которая тепло его гладила, вдруг пропала.

Вышли на поклон. Это репетировать не надо, выстрадано внутренней чуйкой. Каждый знал, что делать. Правую руку крепко сжимал Супня, левую – Верка. Асе жутко нравилось такое единомыслие, ощущение восторга. Марушкин приседал глубоко, махал шляпой. Ася попеременно поцеловала Верку и Супню в щёки. Естественно, Супня был в шоке. Ася сделала вид, что это получилось случайно.

Стол стоял посреди комнаты, гости неудобно сидели на краю низкого дивана, губы вровень с краем стола, чтобы хлебнуть супа, приходилось тянуться вперёд, черпать, подставлять под ложку ладонь. Напротив гостей расположились Асины родители, во главе стола на табуретке стояла мамина гордость – лимон с зелёным плодом, привязанным бинтом к палочке. А за лимоном на батарее сушились Асины штаны и валенки, которые сейчас необходимы. Этот праздничный стол не обойти и не объехать, хоть по стене иди. Поползла под столом. Никто не заметил, кроме деда: отогнув клеёнку, он заглянул под стол, прикрыл широкими ладонями старушкины колени, как будто Ася собиралась их покусать.

— Па, ты что там? – На руках Гульназ захныкала Юлька. – Тише, тише.

— Вот ведь, – тихо и монотонно заговорил старик, выправил клеёнку, собрал хлебные крошки, отправил в рот. – Мы завтра поедем… так ведь?

Старушка напоминала древнюю сову, за моргающими глазами которой скрывалась проницательность. Она молча кивнула, её пальцы с артритными шишками скатывали мякиш хлеба в шар.

— Вот ведь… Беда ведь, дорогу всю занесло, – пожаловался дед.

Пальцы старушки смяли шар в лепёшку.

— Ну так что ж? – спросила Асина мать, закашлялась, посматривая, как зашевелился лимон, как с батареи поползли штаны с валенками. Тихо ойкнула, когда валенок чуть не сбил лимон с подвески. А ему уже девять месяцев, он уже созрел, но так и не пожелтел. Ему не хватало солнечного света. – Вы кушайте, кушайте, – угощала мать, одной рукой придвигала блюдо гостям, второй придерживала лимон. – Курица, фаршированная яйцами. По-башкирски.

Ася ненавидела курицу, фаршированную яйцами. С ума сойдёшь от этого круговорота – одна яйца снесла, второй пихнули обратно. Куриное брюхо заполнялось маленькими порциями, с усадкой, утряской. Мать иногда заливала в курицу до тридцати сырых яиц. Постепенно курица становилась толстой и тяжёлой. А Асе приходилось держать её за лапы, убаюкивать начинку. Всё стоя, на полусогнутых, над тазом, – однажды не удержала, уронила на пол, брюхо лопнуло, желтки разлетелись по полу, по стенам – вдребезги. Залив курицу, мать зашивала брюхо мелкими стежками.

Ася выползла со штанами, уселась на тумбочку одеваться.

— Позже поедете, – предложила мать, забирая внучку из рук снохи. Юлька разоралась, наотрез отказалась идти к бабушке, потянулась к Асе. Ася ничего этого не видела. Она изучала странную папку с пожелтевшими листками. На каждой странице под грифом немецкой свастики – отпечатанные на машинке непонятные слова, рукотворные схемы, формулы, рисунки чернилами.