Книга Пепел золотой птицы, страница 165 – Анастасия Логинова

Кошкин мрачно подумал, что этом доктор едва ли лжет. Да и обнаруженный в его кармане флакон с цианистым калием снял бы многие вопросы.

— Можете попытаться обвинить меня в убийстве Громова, господа, – закончил Сапожников, – но я настаиваю, что пытался спасти свою жизнь, и только! А уж потом, разозлившись на тебя, Тата, я разыскал Ольгу и уговорил ее сбежать.

— Но вы и в меня стреляли. Тоже спасали свою жизнь? – осведомился Кошкин.

— Я в вас не стрелял, клянусь, – ничуть не смутился Сапожников. – Я стрелял в воздух. Разбирательство с убийством полицейского чина вот уж точно мне было ни к чему! Учтите, что хоть я и опасался по понятным причинам вашей встречи с Фотинией – но я всячески старался обойтись без жертв!

«Супруги» точно друг друга стоили… Кто из них более изощренный лжец еще следовало подумать! Даже Кошкин начал выходить из себя:

— Без жертв… вы всего лишь наврали с три короба Фотинии, чтобы она уехала, так и не дождавшись, пока я очнусь! А если бы она уехала раньше и оставила вас наедине со мною, без сознания… вероятно, я бы здесь и не стоял! Ну а граф Шувалов?! Вы пытались отравить его лишь затем, чтобы я отвлекся да не нашел времени поехать к монастырю?

— Что вы, я не пытался отравить Его сиятельство, я ведь не сумасшедший! Если бы вы не распознали тогда в ложке цианистый калий – его бы распознал я. Таков и был мой план, если уж говорить начистоту. Мне хотелось, чтобы вы просто-напросто не мешали – вот и все. Никого убивать я не собирался: Его сиятельство платили мне приличные деньги за лечение, в конце концов! Могу теперь я спросить? Как вы поняли, что это был я?

— Я этого как раз и не понял, – признался Кошкин. – Я-то вам верил до последнего. Полагал, что вы мне жизнь спасли.

До последних событий Кошкин и впрямь полагал доктора если и не другом, то хорошим приятелем – был благодарен ему за многое. Его всерьез коробило, что придется в будущем давать показания против этого человека. Давать показания против приятелей Кошкину еще не приходилось.

И поражало, как легко все то же самое давалось Кириллу Андреевичу. Вот уж кто полностью беспристрастен. И кто никогда не сочтет возможным простить ошибку – другу, однокашнику, любимой женщине…

Впрочем, Кошкину хотелось верить, что Воробьев просто куда лучше знал этого доктора, знал ему цену и не был с ним никогда особенно дружен.

Кошкин благодарно поклонился Воробьеву через комнату и дал ему слово.

— Вы еще в студенчестве приятно поражали меня вашим умом, талантом и ловкостью, Сергей Федорович, – охотно стал делиться своими догадками Воробьев. – Но, увы, что тогда, что теперь вы остаетесь человеком крайне неглубоким и небрежным. Вместо служения науке вас заботит черте что!.. Вас не было в госпитале нынче днем: ваши коллеги указали, что вы уехали, вероятней всего, что в Златолесье, как обычно. Но дали воспользоваться мне вашим рабочим местом в лаборатории. Под микроскопом, признаться, я пытался разглядеть пороховые следы на манжетах сорочек других подозреваемых лиц…

Кирилл Андреевич многозначительно и без всякого намека на признание вины поглядел на братьев Громовых. Те напряженно слушали: младший спокойно и хмуро, а старший, заметно волнуясь.

— Искал пороховые следы – а нашел на лабораторном стекле вашего микроскопа явные кристаллы сахара и жировые включения. Сперва не мог сообразить, чем вы умудрились испачкали прибор… а потом понял. Цианистый калий в шоколадные конфеты вы вводили шприцем и, очевидно, под микроскопом? Вспомнил я и то, что видел в вашей квартире охотничье ружье. Прежде это ничуть не удивляло меня – в Зубцове немало охотников. Но теперь уж, простите мою бестактность, я осмелился обыскать ваше мусорное ведро в лаборатории. И нашел стреляную гильзу. Надо полагать, именно ее полиция не досчиталась на месте преступления и никогда не стала бы искать в госпитале. А потом уж я обратил внимание и на чернильное пятно на вашем рабочем столе. Совсем свежее. Я бывал в вашей лаборатории прежде, и могу поклясться, пятно появилось недавно. Думаю, тогда же, когда была написана и предсмертная записка – написана уж наверняка не Игнатом Громовым.