Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 50 – Ирина Савицкая

Тишина повисла в комнате, и Вера услышала, как чашка дрогнула в руке старухи, чуть-чуть, на миллиметр, и горячий чай плеснулся через край, оставляя тёмное пятно на скатерти, похожее на след от пули.

— Что? — переспросила Баба Зина, и в этом «что» было столько неверия, сколько бывает только у тех, кто привык, что их не слушают, не слышат, не понимают, кто считает себя единственным вершителем судеб.

— Отец хотел сделать меня королевой, — сказала Вера, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что она всё ещё не привыкла называть себя тем, кем её хотел видеть отец, не привыкла к этому титулу, который пах кровью и ложью. — Хорошо, я буду королевой, но не так, как он задумал, не так, как он планировал все эти годы. Я распущу всю твою сеть, легализую деньги, отправлю подальше всех, кто убивал и воровал по твоему приказу, и оставлю только то, что можно не стыдиться, только то, за что не краснеют перед Богом, если он есть, и перед собой, если его нет.

— Ты не сможешь, — прошептала Баба Зина, и в её шёпоте была не угроза, а мольба, о том, чтобы Вера одумалась, пока не поздно, пока её не убили те, кто не прощает предательства, кто не прощает слабости, кто не прощает попыток выйти из игры. — Тебя убьют, они не простят, они придут ночью и перережут горло, пока ты будешь спать, я знаю этих людей, я сам был таким, я сам убивал таких, как ты.

— Пусть попробуют, — ответила Вера, и в её голосе появилась та самая сталь, которую он сам в неё вложил, сам выковал, сам закалил в крови и слезах, в гараже и в подвале, в страхе и в ненависти. — Я дочь своего отца и медсестра, я умею лечить и убивать в нужном порядке и в нужное время, и я не боюсь тех, кто приходит ночью, потому что я сама стала ночью.

Она встала, и этот жест — резкий, твёрдый, не терпящий возражений — заставил Бабу Зину поднять голову, и их взгляды встретились впервые за этот разговор, и Вера увидела в глазах бабы Зины не злость, не ненависть, а что-то похожее на гордость, перемолотую страхом. Она наклонилась к ней, и по её щеке, вопреки её воле, скатилась слеза, последняя, которую она ей отдавала, последняя, которую она от неё получала, потому что больше не будет ни слез, ни просьб, ни надежды. Она поцеловала ее в щёку — сухую, тёплую, пахнущую старушечьей пудрой и чем-то ещё.

— Это прощание, — сказала она, и её голос дрогнул, но только на одну секунду, только на один удар сердца. — Ты останешься здесь, будешь жить, есть, пить чай, резать яблоки, но ты мёртва для меня, как и все, кого он убил, как и та Вера, которая боялась темноты и верила, что отец вернётся.

Она пошла к двери, и каждый её шаг был тяжёлым, как будто она несла на плечах не своё тело, а все его грехи, все его преступления, всю его ложь, которую он копил годами. На пороге она обернулась и посмотрела на него в последний раз как на отца, потому что после этого он станет просто памятью, просто картинкой, просто именем в её прошлом.

— Я люблю его за то, что он был рядом, за то, что он дал мне жизнь, и ненавижу за всё остальное, за мать, за брата, за Алису, за Савву, за себя, и надеюсь, это съест его изнутри, медленно, по кусочкам, каждый день, каждую минуту, каждую секунду.

Баба Зина молчала, только смотрела на неё чёрными, бездонными глазами, в которых больше не было ни игры, ни притворства, только пустота, такая же, как в её душе, выжженная дотла годами одиночества. Когда дверь закрылась, Вера услышала звук — упавшей кружки, разбитой о пол, и этот звук был похож на похоронный звон, на последний аккорд, который никто не услышал.