Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 49 – Ирина Савицкая

— Глеб, — сказала Вера, садясь на заднее сиденье рядом с Саввой, который уже занял своё место. — Спасибо тебе за вчера, за то, что не бросил, за то, что помог.

— За что? — не понял он, и в его голосе было искреннее недоумение, будто он делал что-то обыденное, а не спасал её от самой себя.

— За то, что не смотрели на меня как на монстра, — ответила Вера, и в этом признании было больше уязвимости, чем во всех её словах за последние дни, потому что она вдруг осознала: она боялась не смерти, а того, что те, кто её знал, отвернутся, увидят в ней чужую, страшную, не ту Веру, которая лечила умирающих и пила чабрец по утрам.

Глеб помолчал, долго, так, что Вера уже подумала, что он не ответит, а просто заведёт мотор и они поедут в тишине, но он сказал глухо, глядя в руль, потому что смотреть на неё в этот момент было бы слишком сложно и слишком откровенно:

— Я видел монстров, я работаю на них двадцать лет, я знаю их лица, их голоса, их привычки. Вы — не они, вы — та, кто может их остановить, и это единственное, что имеет значение.

Хоспис утром оказался другим — не тем тёмным, затаившимся зверем, которым он казался ночью, а светлым, суетливым, живым, с медсёстрами, бегающими по коридорам с капельницами, с санитарами, везущими каталку, с чьим-то громким, заливистым смехом из палаты, где, наверное, рассказывали анекдоты, чтобы забыть о смерти. Вера вошла через главный вход, впервые за все годы работы, и это было символично: она перестала прятаться по чёрным ходам, перестала быть тенью, перестала быть удобной, она вошла как хозяйка, как та, кто имеет право здесь находиться.

Савва остался в машине, но перед тем, как закрыть дверцу, он взял её за подбородок, заставил посмотреть в глаза и сказал так, чтобы она запомнила каждое слово:

— Если что — кричи, я услышу, даже отсюда, даже сквозь стены, даже если ты просто подумаешь об этом.

Ординаторская была открыта, дверь стояла нараспашку, как будто её ждали, как будто знали, что она придёт именно сегодня, именно в этот час, и не хотели тратить время на лишние движения. Баба Зина сидела на том же месте, с той же чашкой чая на столе, только яблоки были уже не свежие, а вчерашние — потемневшие, сморщенные, с коричневыми пятнами на срезах, и от них пахло не раем, а увяданием, тем самым увяданием, которое Вера видела каждый день на лицах своих пациентов.

— Здравствуй, дочка, — сказала Баба Зина, не поднимая головы, и её голос был таким же, как всегда, тихим, картавым, чуть с хрипотцой, но теперь Вера слышала в этом голосе сталь, которую раньше принимала за возраст, за усталость, за старушечью немощь.

— Здравствуй, — ответила Вера и закрыла за собой дверь, и этот щелчок замка прозвучал как приговор, как последняя точка в длинном разговоре, который они вели десять лет молча.

Она села напротив на тот самый стул, на котором сидела сотни раз, слушая советы про умирающих, про чабрец, про терпение, про то, что главное — не привязываться.

— Зачем ты пришла? — спросила Баба Зина, и в её голосе не было страха, только усталость, такая глубокая, что, казалось, она уходит корнями в самое ядро земли, где нет ни света, ни воздуха, только тьма и тишина.

— Сказать, что я принимаю наследство, — ответила Вера, и её голос был ровным, как струна, которую натянули до предела, но она не знала, выдержит она или лопнет, запоёт или оборвётся.