Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 51 – Ирина Савицкая

Вера вышла на крыльцо, и солнце ударило в глаза, яркое, слепящее, такое, от которого хочется зажмуриться и спрятаться в тень, но она не зажмурилась, она стояла и смотрела прямо на солнце, пока в глазах не поплыли оранжевые круги, и это была её маленькая победа над тем, что она только что сделала. Савва стоял у машины, опершись на капот, и смотрел на неё так, как смотрят на чудо, в которое не верили, но которое случилось, которое произошло прямо на их глазах, и теперь нужно было решать, что с ним делать.

— Всё? — спросил он, и в его голосе было столько надежды, сколько бывает только у людей, которые уже всё потеряли и боятся потерять ещё раз, поэтому каждый раз спрашивают, боясь услышать ответ.

— Всё, — кивнула Вера, и она не врала, потому что действительно всё закончилось, и теперь начиналось что-то другое, чему она пока не знала названия. — Теперь у меня есть империя, враги и ты, три вещи, от которых не откажешься, даже если очень захочешь.

— Звучит как начало большой проблемы, — сказал Савва, и уголок его губ дрогнул в улыбке, первой улыбке за эти дни, которая не была горькой или насмешливой, а просто усталой, человеческой, почти счастливой.

— Или большой любви, — ответила Вера, и она подошла к нему, и прямо на улице, при всех — при Глебе, при медсёстрах в окнах, при редких прохожих, которые могли их видеть, — она обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он пахнет — виски, табаком и чем-то неуловимо родным, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно, потому что она наконец нашла то, что искала всю жизнь, даже не зная об этом.

Савва напрягся на секунду, не привык к нежностям на людях, не привык, чтобы его обнимали, не привык быть чьим-то, но не отстранил её, наоборот, положил свои тяжёлые ладони на её талию, прижал к себе, и она почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, в такт её собственному, как будто они дышали одним воздухом, жили одной жизнью.

— Ты пахнешь хосписом, — сказал он, и в его голосе не было отвращения, только тихая, почти нежная констатация, от которой у неё защипало в носу.

— Это запах смерти, — ответила Вера, уткнувшись носом в его плечо, в ткань его куртки, пахнущую улицей и свободой. — Привыкай, она будет рядом всегда, она теперь моя тень.

— Я привык к твоим запахам, — сказал Савва, и его голос стал мягче, почти неслышным, как будто он боялся, что кто-то посторонний услышит его слова и поймёт, что он не только убивать умеет. — Они единственные, которые меня не бесят и не пугают, они единственные, ради которых я готов проснуться утром.

Она засмеялась — громко, по-настоящему, впервые за много дней, так, что эхо от её смеха разнеслось по двору и, наверное, долетело до третьего этажа, где у разбитой кружки сидела Баба Зина и собирала осколки, наверное, резала пальцы, но не чувствовала боли. Савва смотрел на неё и не верил, что эта женщина — смеющаяся, счастливая, живая, с красными от солнца глазами и растрёпанными волосами — и есть та самая, которую он привёл в гараж на коленях, которую он взял силой, которую он хотел сломать, но она не сломалась, она сломала его, и теперь они оба лежали в руинах и не знали, как из них выбираться.

— Поехали, — сказал он, открывая дверцу машины. — Сегодня у нас встреча с адвокатом, твоим адвокатом, тем, кто двадцать лет работал на твоего отца.