Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 21 – Ирина Савицкая

— Да, — кивнул Савва, и его голос стал жестче, будто каждое слово резало горло. — Валерий Борисович Калинин. Владелец сети химчисток в трёх городах, друг прокурора и приятель того самого эксперта, который подписал фальшивое заключение. Человек, который заплатил деньги, чтобы твой брат стал виноватым, а тот, кто был за рулём на самом деле, вышел сухим из воды.

— Зачем? — спросила Вера, и её собственный голос показался ей чужим — низким, хриплым, будто она накурилась или прокричала весь вечер. — Зачем ему это? При чём здесь мы?

— Затем, что его дочь хотела моего внимания, — Савва усмехнулся — страшно, одними уголками губ, — и Вера увидела в этой усмешке столько презрения, что ей стало почти жаль Дину. — Она думала, что если я уберу вас — тебя и твоего брата, — то приду к ней, потому что она «помогла» мне найти правосудие. Идиотка. Она не понимала, что я не прошу помощи. Я её даю. Иногда в виде пули.

Вера смотрела вниз, на Валерия Борисовича, который в этот момент откинулся на спинку стула и закурил сигару — длинную, темную, с золотым кольцом на мундштуке. Он затянулся глубоко, с наслаждением, и выпустил облако дыма, которое поднялось к потолку и растворилось в клубах кальянного тумана. Его лицо было расслабленным, счастливым, как у человека, который ни о чём не жалеет, потому что не знает, что уже пора.

Вера вспомнила брата — его худое, осунувшееся лицо, его молчаливые слёзы, его попытки что-то сказать, когда из горла вырывался только сип. Вспомнила себя на коленях в гараже, вкус крови на губах, предательский жар внизу живота, когда её тело кричало «да», а разум кричал «нет». Вспомнила утро, когда она сжимала в кармане комок трусов — единственное, что осталось от её прежней жизни.

А этот человек… этот человек просто пил виски, курил сигару и улыбался девице, которая не была его дочерью, но могла бы быть, если бы он захотел.

— Что ты сделаешь? — спросила Вера, и в её голосе не было страха — только холодное, тяжелое любопытство, которое просыпается, когда человек понимает, что обратной дороги нет.

Савва наклонился к её уху — так близко, что его губы почти касались мочки, и его дыхание, теплое, с запахом виски, которое она уже успела запомнить как его запах, обожгло кожу.

— Пока ничего, — сказал он тихо, почти ласково. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на него. Запомнила каждую чёрточку, каждую морщину, каждый жест. И решила сама: он заслуживает смерти или всего лишь разорения, потери всего, что имеет, и жизни в подвале, где он будет молить о том, чтобы его убили, потому что жить станет невыносимо.

— Ты даешь мне выбрать? — переспросила Вера, и внутри всё оборвалось — не от страха, а от осознания того, какая тяжесть легла на её плечи.

— Ты — мои глаза, Вера, — он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни жестокости, ни насмешки — только странное, почти нежное внимание. — Глаза не выбирают. Они видят. Решение за мной. Но ты будешь смотреть, когда я буду резать. И не отворачиваться. Потому что отныне его кровь — на нас двоих. Ты должна быть готова к этому.

Он отстранился, оставив её одну — в этом полумраке ложи, с видом на зал, где ничего не подозревающие люди пили, курили и танцевали, думая, что завтра будет таким же, как вчера. Вера сидела, сжимая в кулаке край бархатной скатерти, и смотрела вниз.