Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 20 – Ирина Савицкая

Клуб «Феникс» горел огнями — огнями, которые были видны за три квартала, вывеска в виде птицы, расправляющей крылья в языках пламени, светилась неоново-красным, и эта красная подсветка красила лица выходящих и входящих людей в цвет крови. Фейс-контроль — два здоровенных мужика в черных костюмах, с ушными гарнитурами и скучающими лицами — пропустил Савву без слов, даже не попросив документы, только почтительно кивнули, как кивают тем, кто здесь не гость, а хозяин. Веру тоже пропустили — правда, один из охранников скользнул взглядом по её лицу, потом по шее, где из-под ворота свитера виднелись сине-желтые следы от пальцев, и хмыкнул — коротко, осуждающе. Второй толкнул его локтем, и первый тут же сделал вид, что ничего не заметил, но Вера успела прочитать в его глазах то, что он не произнес: «Чья-то вещь. Бывшая. Или будущая».

Внутри клуба было душно — дым от сигарет и кальянов смешивался с запахом дешевых духов и дорогого пота, музыка била по ушам так, что казалось, барабаны стучат прямо в висках, а полуголые танцовщицы на сцене вращались вокруг шестов с таким отсутствующим видом, будто они были не здесь, а где-то далеко, в параллельной реальности, где женщины не продают свои тела за деньги. Вера не была в таких местах никогда — ни в прошлой жизни, когда она с утра до ночи пропадала в хосписе, ни в той новой, которая началась три дня назад. Ей казалось, что эти люстры, эти зеркальные стены, эти люди с пустыми глазами и полными стаканами — это какой-то другой мир, параллельный, не имеющий к ней никакого отношения.

Но Савва держал её за руку — крепко, почти больно, — и вёл за собой, сквозь толпу, сквозь дым, сквозь музыку, вверх по лестнице, обитой красным ковром, в ВИП-ложу, откуда открывался вид на весь зал — как с балкона театра, где актеры не подозревают, что за ними наблюдают. И на отдельный столик внизу — тот самый, к которому было приковано всё её внимание, едва она переступила порог.

За столиком сидели трое. Две женщины — девицы в коротких платьях, с настолько одинаковыми лицами, что они могли быть сестрами, а могли и просто подругами по ремеслу, — и один мужчина. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, который сидел на нём так, будто был сшит специально, с золотым перстнем на мизинце, сверкавшим при каждом движении его мягких, ухоженных рук. Лицо его было сытым, довольным — то самое лицо, которое бывает у людей, привыкших, что мир крутится вокруг них, а все остальные — лишь декорации. Он смеялся чему-то, обнимал девицу в красном платье, и его смех — громкий, раскатистый — был слышен даже сквозь музыку, но не потому, что он был таким громким, а потому, что Вера вдруг перестала слышать что-либо ещё.

— Узнаешь? — спросил Савва, и его голос прозвучал будто из другого измерения — далёкий, приглушенный.

Вера присмотрелась, вглядываясь в лицо этого человека, и сердце ухнуло куда-то вниз, в тот самый колодец, где уже лежали все её страхи и надежды. Она узнала его. Узнала по перстню, по тому, как он наклонял голову, слушая собеседника, по жесту, которым он подносил стакан к губам — отставив мизинец, как делают люди, которые хотят казаться аристократами, но не были ими никогда.

— Это… — она сглотнула, и комок в горле, казалось, стал размером с кулак, — это папа Дины. Он приходил в автосалон, когда ты представлял меня. Сказал, что его дочь — лучший администратор, и что он гордится тем, как она работает на такого человека, как ты.