Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 19 – Ирина Савицкая

Она натянула джинсы, которые Глеб привез ей утром вместе с ноутбуком — удобные, темно-синие, из мягкой ткани, в которой не стыдно выйти на улицу, — и свитер, тот самый, серый, мешковатый, пахнущий чужим домом и чужими заботами. Савва посмотрел на неё, окинул быстрым взглядом с ног до головы, и кивнул — одобрительно, как кивают удачливому стрелку, который попал в десятку с первого выстрела.

— Идем, — бросил он, и Вера, подчиняясь этому короткому слову, шагнула за ним к двери.

Выходя, она бросила взгляд на тумбочку — там, рядом с кроватью, стояла кружка с остатками чабреца, которую она принесла из хосписа еще вчера и не успела убрать. Баба Зина, протягивая ей этот пакетик с сухой травой, завернутый в пожелтевшую бумагу, сказала тогда: «Возьми, дочка, пригодится. Пусть этот чай хранит тебя там, где я не смогу. Он простой, но в нём сила земли, а земля не предает». Вера подошла, взяла кружку — уже холодную, с маслянистой пленкой на поверхности, — и сунула её в карман своей куртки, висевшей на спинке стула. Как амулет. Как напоминание о том, что есть место, где её любят просто так, без условий и без приказов.

Машина уже ждала у ворот — черная, без опознавательных знаков, с тонированными стеклами, в которых отражались звёзды и тусклый свет уличного фонаря. За рулем сидел Глеб, и Вера заметила, что он сегодня без пиджака, в одной черной водолазке, которая обтягивала его широкие плечи, и на шее, там, где воротник заканчивался, виднелась татуировка — какой-то символ, похожий на волка, свернувшегося кольцом. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, устроился Вадик — тот самый, с масляными глазами, которые всё время блестели, как у хорька, и с вечно мокрыми ладонями, которыми он нервно поглаживал подлокотник.

Когда Вера села на заднее сиденье, рядом с Саввой, который уже занял своё место, Вадик обернулся — медленно, почти лениво, и посмотрел на неё так, что по коже побежали мурашки, хотя в салоне было тепло. В его взгляде не было угрозы, но было что-то другое — липкое, грязное, от чего хотелось отодвинуться, закрыться, исчезнуть.

— Добрый вечер, Вера Петровна, — сказал он, и голос его был вкрадчивым, сладким, как сироп, который подмешивают в лекарство, чтобы скрыть горечь. — А я уж думал, вы сегодня не выйдете. Думал, может, укачало вас после смены? Или его сиятельство решил, что ночью женщинам лучше дома сидеть?

— Заткнись, — бросил Савва, даже не повернув головы, и в этом одном слове было столько презрения, что Вадик мгновенно сжался, отвернулся и уставился в лобовое стекло, будто боялся, что следующий приказ будет касаться не только его языка. — Поехали.

Глеб молча нажал педаль, и машина мягко, почти бесшумно выехала со двора, ныряя в темноту ночной улицы. Вера сидела, прижимая к себе кружку в кармане, и чувствовала, как пальцы Саввы сомкнулись вокруг её ладони — не нежно, а твердо, как берут вещь, которую не хотят уронить. Она не убирала руку. И это было странным: она не боялась его прикосновений так, как боялась в первый раз. Теперь они были не орудием наказания, а чем-то другим — напоминанием о том, что она не одна, даже если компания эта была сомнительной.

«У тебя проблемы, — сказала она себе, глядя в затылок Вадика, который всё ещё нервно водил пальцами по рулю, хотя машину вел Глеб. — Большие проблемы. И одна из них — этот тип с мокрыми ладонями, который смотрит на тебя так, будто уже раздел. Вторая — мужчина рядом, который держит за руку, но может и задушить. А третья — ты сама, потому что тебе это нравится».