Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 23 – Ирина Савицкая

— Вези меня домой, Савва, — сказала она, глядя прямо в его серые глаза, в которых сейчас не было льда — только огонь, который она сама разожгла. — Прямо сейчас. И ночью ты сделаешь со мной всё, что захочешь. Но только если я скажу «да».

— А если не скажешь? — спросил он, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то, чего она никогда раньше не слышала: неуверенность.

Вера усмехнулась — не горько, не зло, а так, как усмехаются люди, которые наконец-то поняли правила чужой игры и перевернули доску, сделав её своей.

— Скажу, — пообещала она, и в этом обещании было больше силы, чем в любом его приказе. — Скажу «да». Потому что ты не чудовище. Ты моё отражение. И я хочу смотреть на себя в тебя, даже если зеркало треснутое.

Они вышли из клуба под взглядами охранников — те провожали их такими взглядами, которые бывают у людей, понимающих, что они стали свидетелями чего-то необратимого. Глеб открыл дверь машины, и Вера, прежде чем сесть, на секунду задержалась на улице, вдохнула холодный ночной воздух, пахнущий дождём и бензином, и посмотрела на небо. Звёзды — их почти не было видно в свете города, но одна, самая яркая, горела прямо над вывеской клуба, и Вера загадала желание. Она загадала, чтобы её брат заговорил. Чтобы Савва не сломал её окончательно. Чтобы она сама не сломалась раньше времени.

Вадик не смотрел в её сторону, когда она села в машину, — только сжимал руль так, что костяшки его пальцев побелели, и смотрел прямо перед собой, будто боялся, что одно движение в её сторону будет стоить ему жизни. Вера заметила это. И подумала: «Интересно, сколько таких, как он, мечтают оказаться на моём месте? Сколько из них хотели бы лежать в постели Саввы, чувствовать его руки на своем теле, слышать его голос по ночам?» И ей стало почти жаль Вадика — маленького, трусливого, вечно жалкого.

Всю дорогу до дома они молчали. Савва держал её за руку — нежно, почти трепетно, и Вера чувствовала, как бьется его пульс — чаще обычного, гораздо чаще. Она улыбалась в темноте, глядя в окно на проносящиеся мимо фонарные столбы и спящие дома.

«Игра началась, — подумала она, когда машина свернула к знакомым воротам. — Но теперь я знаю правила. И козыри у меня лучше. Потому что он играет силой, а я — слабостью. И его сила бессильна против моей слабости, потому что он боится её так же, как когда-то боялся одиночества».

Она вышла из машины, не дожидаясь, пока ей откроют дверь, и первая шагнула к дому, чувствуя за спиной его тяжелый, прожигающий взгляд. И знала — сегодня всё будет иначе. Сегодня она сама скажет «да». И это «да» будет громче любого его приказа.

Дом встретил их тишиной — той особенной, ночной тишиной, которая не просто отсутствие звуков, а живое, дышащее существо, заполняющее все пустоты между стенами и людьми. Ни охраны, ни прислуги — Савва отпустил всех на ночь, и это было неожиданным, почти невероятным для человека, который жил в постоянной готовности к нападению, как зверь, чувствующий каждый шорох. Только Глеб остался внизу, в гостевой комнате у лестницы, и Вадик — тот дежурил у ворот, но Вера знала: этот будет подглядывать. Везде. Всегда. Он был из тех людей, для которых чужая жизнь — это единственное развлечение, ради которого они готовы нарушить любые правила.