Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 98 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

Чуть помолчав, он возвращается к Плясунье. С добрым Соколом оставляет её без опаски, а со мной – нет. Оно и понятно.

* * *

— Почему Плясунья? – Она подсаживается ко мне во время привала, пока мы с Салдином «дышим». – Из-за ноги звучит как насмешка.

Тонкие брови хмурятся. Плечи вздрагивают под порывами ветра.

— Вовсе нет, госпожа, – объясняю, чтобы не обиделась. – Напротив. Наш старый Сокол, – киваю на монаха, – видел в жизни много чудес. А я – всего одно. В степных землях есть бабочки. Маленькие, размером с ноготь. Летают не днём, как прочие, а когда восходит луна. И крылья у них… ну, серебрятся. Как звёздная пыль, сказали бы певцы, – усмехаюсь в надежде подобрать другое слово, но куда мне. – Красивые создания.

А впрочем… что вояка понимает в красоте?

Морщинка меж бровей исчезает. С улыбкой моя Плясунья становится почти хорошенькой.

— Тогда буду звать тебя Ворхом.

Смеюсь.

— Что? Не по нраву?

— Напротив, госпожа.

Ещё как по нраву. Чёрный медведь, которого в Вилете кличут ворхом, красуется на княжеском гербе. Могущественный зверь, заступник и опора. Мне ли не знать: я сам медвежью морду малевал на щите, пускай служил в Чурнаве, а не в столичной Вилице.

Отрадно, когда о тебе так думают. И разом всё становится на место.

Плясунья-то моя – не просто степная бабочка с рваным крылом. Княжна.

* * *

Я видел Воимира, князя Вилеты, единожды в жизни когда попал в дружину. Тогда он был молод: старших сыновей садил на колени. Широкой души человек: никогда не заботился, что о нём другие подумают. Гневался во всю мощь, одаривал щедро. Люблю тех, у кого слова не расходится с делом. Такие бьют в лицо, не в спину.

И всё-таки где-то князь сплоховал, не по тому ударил. Все говорят, что в мире не осталось волшебства, а в проклятья верят. То там ворожея порчу нашлёт, то здесь колдуна изловят и к столбу поведут казнить.

Не знаю, правда или нет, только двое старших наследников слегли с хворью. Одного похоронили весной, другого осенью. Третий сын Воимира ушёл через год. Осталась одна дочь и младший княжич, от второй жены.

Слухи поползли что змеи – по всему княжеству и за пределами. Говорили, что сам князь не встаёт с постели. Поди разбери, от горя или недуг виноват. Знахари отовсюду стекались в Вилицу. Шарлатанов клеймили, а то и вешали: нрав у Воимира мягче не стал.

А в прошлом месяце не стало князя. Это была последняя весть, которую я слышал на границе Иверхайма и Вилеты – перед тем, как ступил на тропу.

* * *

Весь следующий день идём вереницей. Четыре жука, будто связанных нитью. Скоморох и Плясунья впереди: он несёт поклажу за двоих, она – ловко помогает себе ивовым посохом. Постукивает деревяшка по наледи. Всё, что подтаяло вчера, за ночь схватило льдом.

До сумерек все молчат – каждый о своём. Даже огонь, разведённый в ночи, не будит тягу к беседе. Скоморох по-прежнему ко мне приглядывается. Я невозмутимо чищу котелок. Сокол с Плясуньей говорят без слов – одними глазами. Старик учит княжну складывать пальцы особым образом. Показывает точки, на которые нужно надавить, чтобы боль из натруженной ноги ушла.

— Щекотно! – Она устало смеётся, повторяя за учителем. Растирает ладонь, пока та не становится красной. Потом, обжигаясь, пьёт кипяток со сладкой пылью. Засыпает первой.