Книга Я вернулся за тобой, страница 92 – Полина Довлатова

— План с наживкой начинай прорабатывать уже сейчас. Как экспертиза придёт — доложишь, и запускаем. Легенду свою пока держи, девчонка ничего знать не должна. Вопросы?

Вопросов у меня много. Например: сам-то ты свою дочь посадил бы на верёвочку? Или: какая сволочь придумала слово «наживка» для живого человека?

— Никак нет. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Кладу трубку. Клим смотрит на меня поверх сигареты, и в его прищуренных глазах — всё сразу: и «я же говорил», и «что делать будешь», и сочувствие пополам с профессиональным любопытством.

— «Есть, товарищ подполковник», — передразнивает он меня. — А глаза у тебя при этом были, как у человека, который уже решил послать всех на хер. Я прав?

— Ты прав в том, что много куришь, — забираю папку, завязываю тесёмки. — Копии я забираю.

— Забирай. Только, Илюх... — он давит окурок, встаёт, морщась, — плечо, — и подходит ближе. Понижает голос, хотя мы одни: — Ты пойми одну вещь. Сутки я тебе выиграл. Больше не смогу. Завтра экспертиза ляжет на стол официально, и машина поедет. С тобой или без тебя, но поедет. Если хочешь что-то сделать по-своему — у тебя времени до завтрашнего обеда. Что ты задумал?

Что я задумал.

Хороший вопрос. Я задумал взять вора в законе раньше, чем система дотянется до девчонки. Найти его нору по обрывкам агентурных сплетен, в одиночку, будучи формально нецелевым, а фактически — по уши скомпрометированным. А потом положить на стол начальству готового Льва, а на стол Алёне — своё удостоверение. Именно в таком порядке.

План уровня «бог». В смысле, только бог его и вытянет.

— Задумал работать, — говорю. — По сводкам пройдусь ещё раз, по старым адресам Одинцова. Где-то же он сидит, не в воздухе висит. У тебя по «коридору» на юг что-то конкретное есть? Кто держит?

— Выясняю. К вечеру, может, будет фамилия.

— Будет — звони сразу. В любое время. Больше не сброшу.

— Да уж будь любезен, — хмыкает Паха. И, когда я уже в дверях, добивает в спину: — Илюх. А она хоть стоит того? Ну, всего этого.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

Стоит ли она того. Девятнадцать лет, сорок восемь килограмм живого веса, оленьи глаза. Заикается, когда боится, краснеет от любого слова, фальшиво поёт, кусает губы, хранит в кармане чек из сельской кулинарии — думает, я не видел. Верит мне. Одному человеку на всей земле — и надо же было так вляпаться, что именно мне.

— Не твоя забота, — говорю.

И слышу, как он усмехается мне вслед — беззлобно, устало, понимающе.

Домой еду медленно.

Папка лежит на пассажирском сиденье — там, где обычно сидит она. Картонная, лёгкая, а весит, как бетонная плита. В ней всё: живой Лев, мёртвая экспертиза, счёт с нулями, который царапает мне мозг, и план начальства, который я не буду выполнять.

По уму эту папку надо было оставить в сейфе у Клима. По уму много чего надо было. Но мне нужно пройтись по материалам ещё раз, в тишине, ночью, когда она уснёт. Что-то я в этих бумагах не вижу. Что-то важное. Оно там есть — я чую, как чуял всегда, за это чутьё меня в Москву и забрали. Просто пока не вижу.

Дома спрячу. В комод, под футболки, в нижний ящик — она туда не полезет, она в мою комнату вообще не заходит, у неё с этим строго: чужое — это чужое.

Сворачиваю на просёлок. Знакомые колдобины, знакомый лес, за которым она чуть не сгинула неделю назад. Неделя. Всего неделя прошла, а у меня ощущение, что тот Романов, который вёз сюда ночью зарёванную девчонку с завязанными глазами, — это какой-то другой мужик. Дальний родственник. Не очень умный.