Книга Я вернулся за тобой, страница 95 – Полина Довлатова

«Что мне мешало открыть дверь, прижать тебя грудью к стеклу, войти сзади и трахнуть?»

Я тогда чуть не умерла от ужаса.

А сейчас стою в этом же предбаннике, и от воспоминания о тех словах у меня подгибаются колени. Совсем не от ужаса.

— Раздевайся, — говорит Романов. И добавляет, стягивая футболку: — Сама. В этот раз — сама.

И отворачивается. Даёт мне возможность. Даёт мне выбор — тот самый, которого не давал тогда.

Пальцы у меня дрожат, когда я берусь за край футболки. Его футболки — я живу в его футболках уже вторую неделю, у меня, кажется, скоро своей одежды в принципе не останется, и я не против. Стягиваю через голову. Потом — всё остальное, вещь за вещью, слыша собственное сердце и его дыхание за спиной — ровное, слишком ровное, старательно ровное.

Он тоже раздевается. Я слышу.

— Готова? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Н-нет.

— Заикаешься.

— Т-ты издеваешься?

— Ага, — в голосе слышна усмешка. — Полотенце намотай, горе. И заходи. Я первый.

Он проходит мимо меня в парилку — и я на секунду вижу его всего, в тусклом свете лампочки: широченная спина, шрамы, армейский жетон на цепочке, — и у меня пересыхает во рту. Дверь парилки закрывается. Я стою одна, замотанная в полотенце по подмышки, и дышу.

Вдох. Выдох. Как он учил.

Захожу.

Жар обнимает сразу — плотный, душистый, берёзовый. На камнях шипит вода, под потолком плавает пар, и в этом паре, на нижней ступеньке, сидит Илья — с полотенцем на бёдрах, расслабленный, огромный, с каплями на плечах.

— Садись, — хлопает рядом с собой. — Не бойся, градус для тебя убавил. Нежная ты у меня.

У меня.

Он роняет эти слова походя, между делом, как роняет всё важное — будто случайно. А у меня они падают внутрь и разгораются там, как угли.

Я сажусь рядом. Дерево горячее, гладкое. Пар пахнет вениками и смолой, и через минуту тело начинает плавиться — мышцы, кости, мысли, всё становится мягким и тягучим.

— Спину давай, — Романов берёт мочалку, ковш, плещет тёплой водой. — Повернись.

И начинает меня мыть.

Господи.

Никто и никогда не мыл мне спину. Вообще никто и никогда не делал со мной ничего подобного — медленного, обстоятельного, бытового и интимного одновременно. Его ладонь с мочалкой идёт по моим лопаткам — неторопливо, с нажимом, кругами, — и я закрываю глаза, потому что смотреть на мир с такими ощущениями невозможно, мир мешает.

— Худая, — ворчит он себе под нос, проходясь по моим рёбрам. — Кормишь тебя, кормишь...

— Не в коня корм, — бормочу я. — Ты сам говорил.

— Говорил, — соглашается. Ладонь спускается ниже, к пояснице, и там замедляется. — Не ёрзай.

— Я не ёрзаю.

— Ёрзаешь.

Я ёрзаю. Потому что от каждого движения его руки по позвоночнику стекает горячая волна и собирается внизу живота, и полотенце на мне вдруг начинает казаться лишним, тяжёлым, глупым — и одновременно единственной защитой, за которую я цепляюсь.

Вода льётся по спине, смывая пену. Потом — его ладонь. Уже без мочалки. Просто ладонь — широкая, шершавая, знакомая до последней мозоли — проходит от моей шеи вниз, вдоль позвоночника, медленно, как будто он не моет меня, а читает. И на пояснице останавливается.

— Всё, — говорит хрипло. — Чистая.

Я поворачиваюсь.

И вот тут со мной происходит что-то, чего я сама от себя не ожидала.

Он сидит напротив — распаренный, влажный, с каплями, которые скатываются по его груди вниз, по рельефу мышц, к кромке полотенца. Точно так же, как в то первое утро, когда он вышел из душа, а я, дура, считавшая его братом, стирала эти капли ладонью и не понимала, что со мной творится. Не понимала, почему от прикосновения к его коже у меня внутри становится горячо. Не понимала, чего хочу.