Книга Я вернулся за тобой, страница 56 – Полина Довлатова

Значит, так, Романов. Подведём итоги дня.

Объект наблюдения устроил тебе сцену ревности с ледяным приёмом и демонстративной тарелкой. Объект наблюдения весь день голодал, представляя тебя с бабой, и теперь драит посуду с лицом обманутой жены. А ты, старший оперуполномоченный при исполнении, сидишь на своей кухне, лыбишься, как дебил, в тёмное окно и чувствуешь себя от всего этого преступно, недопустимо хорошо.

Твою мать...

Аленёнок, кажется, у нас с тобой проблемы посерьёзнее, чем твой брат.

Убираю сигарету обратно в пачку и мысленно делаю зарубку на завтра: электрочайник. Обязательно. И еды ей нормальной, творога какого-нибудь, фруктов — вон, одни кости торчат.

А про женщину, к которой я ездил... Про Клима с его простреленным плечом и вопросами не в бровь, а в глаз... Про это она не узнает.

Пусть пока поревнует. Ей идёт.

Глава 29

Глава 29

Алёна

Проснувшись утром, я первым делом утыкаюсь взглядом в пустую половину кровати. Простынь смята, подушка ещё хранит вмятину от его головы, а из-за приоткрытого окна доносится размеренный стук топора.

Лежу и слушаю. Удар. Треск. Удар.

И зачем-то улыбаюсь в потолок, как идиотка.

Так, стоп. Одинцова, ты чего?

Резко сажусь на постели и провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть с него эту глупую улыбку.

Давай разберём по фактам, как нас учили на семинарах. Факт первый: этот мужчина удерживает тебя в своём доме против воли. Факт второй: он преступник, у которого, по его же словам, «на три пожизненных заработано». Факт третий: вчера ты весь день просидела голодная, представляя, как он развлекается с какой-то женщиной, и у тебя внутри всё горело так, что хотелось перебить посуду.

Вывод?

Вывод: у тебя, Одинцова, стокгольмский синдром в терминальной стадии. Поздравляю. Ревнуешь собственного тюремщика. Психиатры о таком диссертации пишут.

Стук топора за окном прерывается, и я, сама не замечая как, оказываюсь возле подоконника.

Илья во дворе. Складывает наколотые дрова в поленницу возле бани. Без футболки, естественно. Он вообще когда-нибудь одетый бывает? Солнце ещё низкое, утреннее, и его спина в этом свете кажется отлитой из бронзы. Мышцы под кожей перекатываются, когда он наклоняется за очередным поленом...

Отлипаю от окна с таким усилием, будто меня к нему приклеили.

Всё. Душ. Холодный. Опять.

Когда я спускаюсь на кухню, на столе уже стоит завтрак — яичница с помидорами, хлеб, и — я не верю своим глазам — новенький электрический чайник. Белый, блестящий, с ещё не отклеенной наклейкой на боку.

Он уже успел съездить в магазин. С утра пораньше. Ради чайника.

В горле почему-то образуется ком, и я стою и смотрю на этот дурацкий чайник так, будто мне подарили кольцо с бриллиантом.

— Кнопка сбоку, — раздаётся за спиной, и я подпрыгиваю. Илья проходит мимо меня к раковине, моет руки. — Вода закипит — сама отключится. Справишься, надеюсь? Или инструкцию зачитать?

— Справлюсь, — отвечаю тихо.

— Ну и славно.

И всё. Никаких «пожалуйста», никаких «я подумал о тебе». Купил, воткнул в розетку, объяснил, где кнопка. Как будто это самая обычная вещь на свете.

А у меня внутри от этой обычности почему-то тепло растекается. Медленно так. От груди и ниже.

Мы завтракаем молча. Точнее, я делаю вид, что завтракаю, а сама исподтишка разглядываю его руки. Как он держит вилку. Как перекатываются жилы на предплечье, когда он тянется за хлебом. Вчера ночью эта рука опять лежала поперёк моего живота. Я проснулась среди ночи и минут двадцать лежала, боясь пошевелиться. Не от страха. От того, что если пошевелюсь — он её уберёт.