Книга Я вернулся за тобой, страница 55 – Полина Довлатова

Она поверила. Про женщину. Поверила — и весь день, сидя тут голодная, это пережёвывала.

Аленёнок, мать твою, ты сейчас серьёзно?

Мне бы заржать. По-хорошему, мне бы сейчас заржать, отпустить какую-нибудь скабрезность и закрыть тему. Но почему-то не ржётся. Потому что где-то под рёбрами от этого её «и с кем» разливается что-то тёплое и абсолютно, категорически неуместное.

Ей не всё равно. Этой мелкой козе с оленьими глазами не всё равно, где я был и с кем.

Приплыли, Романов.

Молча накладываю в чистую тарелку картошку, мясо. Ставлю на стол. Наливаю в чашку чай — свежий, горячий, с двумя ложками сахара, как она пьёт. Я видел, как она пьёт. Я вообще, как выясняется, слишком много про неё вижу и запоминаю.

— Сядь и ешь.

— Я же сказала, что не...

— Алёна, — поворачиваюсь к ней всем корпусом. — Сядь. И. Ешь. Пока я тебя не усадил и не накормил с ложки, как в детском саду. Ты меня знаешь, мне не сложно.

Пару секунд она испепеляет меня взглядом — гордость борется с желудком. Желудок предательски урчит снова, громко, на всю кухню, и Аленёнок, побагровев окончательно, плюхается на стул.

— Ненавижу тебя, — сообщает и берётся за вилку.

— Приятного аппетита.

Ест она так, что становится ясно: «поужинала», ага. Сметает полтарелки за пять минут, обжигается картошкой, дует на неё, снова обжигается. Я сижу напротив со своей порцией и стараюсь не пялиться. Получается хреново.

— Чайник, кстати, — говорю, глядя, как она обеими ладонями греется о чашку, — электрический куплю. Завтра.

Вилка замирает над тарелкой.

— Зачем? — настороженно.

— Затем, что газовый ты не поставишь, а сидеть весь день без горячего чая — дебилизм. Электрический — воткнула в розетку, кнопку нажала, готово. Без огня.

Она молчит. Долго. Смотрит в чашку, и я вижу, как у неё дёргается что-то в лице — не пойму что, но точно не злость уже.

— Спасибо, — выдавливает наконец. Тихо. В чашку.

— Ешь давай, остынет.

Едим молча. За окном стрекочут кузнечики, над лампой вьётся мошка, залетевшая в приоткрытую форточку. Алёна доедает, относит тарелку в раковину, моет — старательно, спиной ко мне, и по этой спине видно, что вопрос, который её жрал весь день, так и вертится у неё на языке. Вон, аж лопатки свело.

Не спросит. Гордая.

— У неё, кстати, всё хорошо, — говорю я, откидываясь на спинку стула.

— У кого? — оборачивается слишком быстро.

— У женщины, к которой я ездил.

Тарелка в её руках звякает об раковину. Алёна поворачивается обратно к крану и начинает тереть несчастную тарелку с таким остервенением, будто на той несмываемый след преступления.

— Меня это не интересует.

— Да я вижу.

— Вообще не интересует!

— Угу. Тарелку не продырявь.

Она со стуком ставит тарелку на сушилку, вытирает руки полотенцем — дёргано, резко — и, гордо задрав подбородок, шествует мимо меня к выходу из кухни.

— Спокойной ночи, — бросает ледяным тоном.

— Через полчаса ложимся, — говорю ей в спину.

Останавливается.

— Что?

— Что слышала. Спим вместе, порядок не менялся. Иди мойся первая.

Секунду она стоит, явно решая, устроить бой или нет. Потом фыркает что-то неразборчивое — я улавливаю только «козёл» и «надзиратель» — и топает по лестнице наверх. Наверху хлопает дверь.

Я остаюсь сидеть на кухне. Достаю сигарету, кручу в пальцах, но не прикуриваю — она просила не курить в доме, точнее не просила, а бледнела, что одно и то же.