Онлайн книга «МУР 1951»
|
— Врач… — эхом повторила Вера, и перо в ее руке на секунду замерло. — Доктор, дававший клятву спасать жизни? Платонов, это же звучит чудовищно! — Насилие всегда выглядит чудовищно, Вера Николаевна, — жестко парировал старлей. — Хирурги ежедневно видят боль, кровь, разрезанную плоть. У обычного человека вид открытой раны вызывает шок, у хирурга — профессиональное спокойствие. Он привык властвовать над чужой жизнью и смертью на операционном столе. И если в этой голове щелкает какая-то шестеренка, скальпель превращается в орудие мании. Грач нервно заерзал на табурете, отставив пустой стакан: — Погоди, Леха. А балет-то ему на кой ляд сдался? Чего он к танцоркам привязался? В Москве вон полным-полно баб бродит — ткачихи, продавщицы, студентки МГУ. Чего он именно за пуантами охотится? Алексей прислонился спиной к доске, скрестив руки на груди. В кабинете повисла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за карнизом. — Балет — это абсолютная, доведенная до нечеловеческого совершенства геометрия тела, — медленно, подбирая слова понятные советским людям, произнес опер. — Живая женщина несовершенна. Она может устать, вспотеть, сказать глупость, постареть, отказать мужчине в ласке. Балерина на сцене кажется идеальной фарфоровой куклой, парящей над землей. Наш зверь глубоко ущербен. Скорее всего, он физически или психологически не способен к нормальной половой близости. Возможно, тяжелая травма в юности, физическое увечье или фронтовое ранение в область паха. Обычная женская страсть вызывает у него панический ужас и отвращение. Следовательница слегка побледнела, опустив глаза на строчки протокола, но слушала с неослабным вниманием. — В живой балерине он видит угрозу своему самолюбию, — продолжал Платонов, понизив голос. — А задушив ее, он превращает живого человека в безупречную, вечно покорную статую. Она больше не заговорит, не отвергнет его, не сделает неловкого движения. Он укладывает тела на скамейки, складывает им руки на груди, поправляет полы пальто — он режиссирует их посмертный спектакль! А срезанная прядь волос — это его вечный трофей, частица ее совершенства, которую он забирает в свою берлогу. — Ну и паскуда… — сплюнул под ноги Грач, сжав здоровый кулак до белизны костяшек. — Чистый фашист. Душегуб с высшим образованием. А пауза эта, четырехлетняя? Ее ты как объяснишь? — Вот тут самое интересное, — Алексей начертил на доске две даты: «1947» и «1951». — В сорок седьмом он убил Валевскую. После чего исчез на четыре года. Почему? Лагерный срок отпадает: хирурга с громким именем за уголовщину не посадили бы тихо, слух пошел бы по всей Москве. Длительная болезнь? Вряд ли, после паралича руки хирургами не остаются. Остается фронт или закрытые военные госпитали за пределами столицы. Либо правительственная командировка. Например, группа советских оккупационных войск в Германии, Австрии или закрытый санаторий для высшего комсостава на Кавказе. Он вернулся в Москву этим летом или в начале осени. Вернулся к театральной жизни, пошел на премьеру в Большой — и старый триггер сработал снова. Вера Николаевна решительно отодвинула исписанный лист, аккуратно промокнула чернила пресс-папье и подняла на Платонова ясный, просветленный взгляд: — Давайте сведем все воедино, Алексей Григорьевич. |