Книга МУР 1951, страница 65 – Сим Симович

В сквере снова повисла звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь далеким свистом маневрового паровоза на Киевской ветке.

Грач медленно достал измятую пачку «Беломора», попытался чиркнуть спичкой, но пальцы дрожали так, что деревянная палочка с сухим треском переломилась.

— Трое суток… — просипел капитан, с тоской глядя на заиндевевшие башни монастыря. — Слышь, Леха, а на Чукотке сейчас, небось, еще холоднее, чем здесь. Надо было мне у Самоварыча валенки присмотреть, дураку. Как мы за три дня найдем того, не знаю кого? В Москве три миллиона душ прописано!

— Начнем с того, Костя, что перестанем слушать начальственные глупости про иностранных шпионов, — твердо сказал Платонов, поворачиваясь к Вере. — Вера Николаевна, забирайте протокол и поехали на Петровку. В десять утра у нас совещание у Крида. И если Дронов хочет услышать про банду провокаторов, то майору мы выложим настоящую правду. Какая бы дикая она ни была.

Следовательница подняла на Алексея глаза, в которых сквозь страх и холод проступила затаенная, отчаянная решимость:

— Я с вами, Платонов. Даже если придется спорить со всем городским комитетом партии. По машинам. Время пошло.

К десяти утра малый зал совещаний на третьем этаже Петровки провонял ядреным табачным дымом так густо, что эмалированные плафоны под высоким лепным потолком казались мутными лунами в осеннем тумане.

За длинным столом, покрытым казенным зеленым сукном, сидело десятка полтора старших офицеров: начальники оперативных отделений, представитель политотдела, седоусый майор Тарасов и несколько хмурых капитанов из комендатуры гарнизона. Перед каждым лежали блокноты, стояли граненые стаканы в мельхиоровых подстаканниках, а в центре стола высился графин с мутноватой колодезной водой, к которому за последние полчаса никто даже не притронулся.

На председательском месте грузно возвышался полковник Дронов. Расстегнутый форменный китель обнажал широкую, как у молотобойца, грудь в белой рубахе, а лицо замначальника управления пылало тем самым опасным багровым жаром, при виде которого дежурные офицеры в коридоре обычно старались ходить на цыпочках.

По правую руку от полковника, в строгой позе римского патриция, сидел майор Крид. Перед Виктором Ивановичем не было ни блокнота, ни окурков — лишь безупречно чистый стол и две тяжелые ладони с длинными, спокойными пальцами, лежащие на зеленом сукне.

Платонов и Грач примостились с краю, у самого окна. Костя, стараясь не тревожить разбитое плечо, уныло крутил в пальцах незажженную папиросу, а Вера Шестакова, сидевшая напротив, положила обе руки на пухлую папку с гербовым грифом прокуратуры, глядя перед собой с застывшим, академическим упорством.

— Повторяю для тех, кто глух на оба уха или контужен на фронте сверх всякой меры, — заговорил Дронов, тяжело вдавливая кулак в столешницу так, что звякнули стеклянные подстаканники. — В горкоме партии разговор был предельно жесткий. Товарищи из секретариата прямо указали: за две недели до праздничных торжеств по случаю тридцать четвертой годовщины Великого Октября в столице первого в мире социалистического государства происходит не просто уголовщина. Это политическая провокация. Попытка посеять животный страх среди трудящихся, запугать творческую интеллигенцию и сорвать гастроли Большого театра!