Книга МУР 1951, страница 62 – Сим Симович

— Это трофей, — сказал Платонов вслух, глядя на темные верхушки лип. — Он забрал частицу ее тела. Уложил на скамейку, сложил руки на груди, поправил пальто. Он не прятал труп в овраг, не скинул в воду, хотя до набережной пятьдесят метров под горку. Он выставил ее напоказ, как куклу в витрине.

Вера Николаевна внимательно посмотрела на Алексея. В ее взгляде не было привычной процессуальной колкости — только глубокая, нарастающая тревога женщины, столкнувшейся с чем-то запредельным, ломающим все каноны университетских учебников права.

— Вы говорите так, Платонов, будто уже встречали подобное, — тихо заметила она, затягивая тесемки на папке.

— Читал в специальной литературе, — уклончиво бросил опер, не желая вдаваться в объяснения, откуда у советского старлея такие познания. — В Германии времен Веймарской республики и в царской России бывали подобные выродки. Они убивают не ради кошелька и не по пьяной лавочке. Они охотятся.

— Ну, знаешь, Леха, — нервно сплюнул Грач, закуривая зажатую в кулаке папиросу, — ты начальству такое загнивающее буржуазное кино не вздумай рассказывать. У нас в райкоме за такие теории по партийной линии мигом по головке настучат. Скажут: «В социалистическом государстве серийных маньяков быть не может, это пережиток капитализма». Повесят дело на хулиганов или какого-нибудь сбежавшего из дурдома хроника, да и закроют тему.

— Не закроют, — Алексей бросил последний взгляд на застывшее восковое лицо балерины. — Потому что этот зверь только вошел во вкус. Если он забрал трофей и остался безнаказанным, он обязательно выйдет на охоту снова. И очень скоро.

В тумане над парком тяжело прогудел первый утренний катер, взрезая стылую воду реки. Город просыпался, зажигались огни в окнах жилых домов на Ленинском проспекте, люди спешили к станкам и в конторы, не подозревая, что на тихих аллеях Москвы открылся сезон охоты, равной которой столичный уголовный розыск еще не знал.

Через двое суток зима окончательно затянула Москву в ледяной панцирь. Ударил сухой, злой мороз под двадцать градусов, от которого звенели трамвайные провода на Садовом, а редкие прохожие бежали по тротуарам мелкими перебежками, спрятав носы в воротники и поднимая за собой белые клубы пара.

Тревожный телефонный звонок раздернул сонную тишину дежурной части в половине шестого утра.

Служебный «газик», скрипя промороженными рессорами, несся по набережной мимо серых гранитных парапетов. Внутри кабины зуб на зуб не попадал: печка отчаянно чихала, не в силах прогреть брезентовый кузов, и ветровое стекло приходилось то и дело скоблить ребром медного пятака, чтобы разглядеть дорогу.

— Накаркал ты, Платонов, — хрипел Грач, яростно дуя в озябшие кулаки и пряча распухший, заклеенный пластырем нос в шарф. — Ей-богу, накаркал. Лучше б ты тогда в Нескучном про пьяную драку сочинил, честное слово. Сейчас бы искали какого-нибудь ревнивого слесаря с напильником, пили чай в дежурке да горя не знали. А теперь вон — монастырь, снег по колено, и генералы из главка уже кобуры расстегивают.

— Слесаря ты бы до морковкина заговенья искал, Костя, пока этот «слесарь» пол-Москвы не выкосил, — сухо отозвался Алексей, глядя сквозь расчищенный кружок на стекле на темные башни Новодевичьего монастыря.