Книга МУР 1951, страница 61 – Сим Симович

— Что по ценностям? — спросил старлей, поднимая глаза на Шестакову.

— Все на месте, — покачала головой Вера. — В кошельке сорок два рубля казенными ассигнациями, мелочь, карточки на хлеб и сахар на текущую декаду. В ушах золотые сережки с корундами — скромные, но червонного золота, любой шпане на полгода сытой жизни хватило бы. Часики «Звезда» на левой руке тикают до сих пор. Насилию покойная не подвергалась, следов борьбы вокруг скамьи нет, одежда не разорвана, пуговицы целы.

— Тогда от чего преставилась девчонка? — нахмурился Грач. — Сердце прихватило на пробежке?

— Какое к лешему сердце, капитан, — сердито проворчал Савва Игнатьевич, осторожно отогнув воротник шерстяного пальто и приподняв вязаный шарфик.

Взорам сыщиков открылась тонкая девичья шея. На бледной, почти прозрачной коже отчетливо проступала ровная, узкая, как струна, странгуляционная борозда. Никаких кровоподтеков, никаких рваных ссадин от ногтей жертвы, пытавшейся сорвать удавку. След был сухим, плотным, шириной не больше полутора миллиметров.

— Шелковый шнур или тонкая рояльная жила, — пояснил эксперт, поправляя очки. — Накинули сзади, одним выверенным движением, без суеты. Нападавший знал, куда давить: пережал сонную артерию и блуждающий нерв в долю секунды. Девочка даже пикнуть не успела — сразу потеряла сознание, а через полторы минуты наступила смерть мозга. Сработано чисто, холодно, без малейшей горячки. Время наступления смерти — между одиннадцатью вечера и полуночью. Трупное окоченение в самом разгаре.

— Подкрался в темноте, накинул петлю, положил на лавку и ушел? — прикинул Громов, нервно передернув плечами. — Какой в этом прок? Если не ограбил и не снасильничал, зачем душегубством заниматься? Маньяк какой-то полоумный? Так у нас вроде таких отродясь не водилось, не Америка поди.

— А вы на голову ее поглядите, товарищи сыщики, — тихо произнес старый доктор, осторожно приподняв край шерстяного берета с левой стороны. — Вот где собака зарыта.

Платонов наклонился ближе. Дыхание перехватило.

Над левым ухом девушки, среди густых темно-каштановых кудрей, зияла аккуратная проплешина размером в два пальца. Прядь волос была не вырвана в драке, не срезана впопыхах тупым перочинным ножиком. Ее сняли под самый корень, вровень с кожей черепа, тончайшим хирургическим лезвием или острейшими парикмахерскими ножницами. Ни единой помарки, ни царапины на коже — чистый, почти ювелирный срез. Самой отрезанной пряди ни на скамье, ни на снегу под ногами не было.

— Волосы срезал, гад, — выдохнул Грач, и его единственный здоровый глаз изумленно округлился. — Это еще что за фокусы? Колдун он, что ли, или фетишист тронутый?

— Не фетишист, Костя, — медленно, глухим голосом произнес Алексей, поднимаясь на ноги и чувствуя, как по спине пробегает знакомый, липкий холод из прошлой жизни.

Перед глазами старлея мгновенно всплыли лекции по криминалистике и судебной психиатрии, пыльные протоколы девяностых и нулевых годов, методички по серийным убийцам.

Ритуальное позирование тела. Абсолютный контроль над жертвой. Отсутствие сексуального контакта на месте преступления — оргазм или разрядка достигаются в момент удушения и отсечения трофея. И главное — трофей. Чистый, аккуратный срез волос, который убийца унес с собой, чтобы дома, в тишине, за закрытыми шторами перебирать пальцами шелковые нити и заново переживать триумф своей абсолютной власти над чужой красотой.