Книга МУР 1951, страница 38 – Сим Симович

Хирург кивнул в сторону двух женщин в белых косынках: сухонькой санитарки лет пятидесяти и молоденькой медсестры с испуганными круглыми глазами, которая нервно комкала в пальцах марлевую салфетку.

Палата номер четыре оказалась крошечным полуподвальным закутком с одним узким окном под самым потолком, выходившим на больничный хоздвор. Стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, лоснились от сырости, а чугунный радиатор у двери еле теплился, распространяя вокруг себя запах пригоревшей пыли.

На высокой железной койке лежал Самоварыч.

От вчерашнего ушлого деда, ловко прятавшего под верстаком нарезные заготовки и огрызавшегося на сыщиков, почти ничего не осталось. Тело под серым одеялом казалось плоским, словно из старика вынули все кости, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок с синеватым отливом вокруг ввалившихся глазниц. Заострившийся нос хищно торчал кверху, сухие губы запеклись черной коркой, а дыхание вырывалось из груди с влажным свистом и клокотанием.

Вера решительно придвинула шаткий табурет к изголовью, опустила на колени раскрытую картонную папку и положила поверх бланка протокола эбонитовую ручку с открытым пером. Санитарка и медсестра неслышно встали у стены, переглядываясь с неловким благоговением перед форменной одеждой.

— Гражданин Морозов, — негромко, но очень отчетливо произнесла следовательница, наклоняясь к больному. — Вы меня слышите? Это следователь прокуратуры Шестакова. Мы пришли зафиксировать ваши показания.

Веки старика дрогнули. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление налипшей смолы, приоткрыл мутные желтоватые глаза. Взгляд оружейника скользнул по строгому лицу девушки, мазнул по потолку и намертво вперился в стоявшего рядом Алексея, который молча привалился плечом к косяку.

— Ты… — вытолкнул Самоварыч вместе с сухим кашлем, от которого все его тело болезненно дернулось. — Опер… с отметиной. Не сдох, значит.

— Как видишь, Тимофей Ильич, топчу землю, — спокойно ответил Платонов, сделав шаг к кровати. — А вот ты, я погляжу, совсем расклеился. Вчера пободрее был, железом в нас кидался.

Старик слабо оскалился, обнажив темные пеньки зубов:

— Зубы мне… не заговаривай. Знаю я вас, волчье племя. В петлю меня тащите. На лесоповал… в Нарым. Не выйдет, начальник. Доктор сказал — к вечеру… откинусь. Отпели соловьи.

— Никто тебя в петлю не тащит, дед, — Алексей наклонился ближе, положив тяжелую ладонь на холодную никелированную дужку кровати. — С тобой Горбатый рассчитался раньше, чем мы протокол завели. Ты ведь верил ему, старому вору? Думал, придут верные люди, отвезут на фальшивую хату в Малаховку, дадут денег на дорогу до Тулы? А они приехали с двумя немецкими автоматами и полоснули по окнам веером. Помнишь, как стекла звенели? Они тебя списать решили, Морозов. В расход пустить, как отработанную гильзу, чтобы ты лишнего не сболтнул.

Самоварыч судорожно сглотнул, в его иссохшем горле снова заклокотала мокрота.

— Брешешь… — просипел он, но в мутных зрачках мелькнуло темное, мучительное сомнение.

— Если бы этот лейтенант не выдернул тебя за воротник из-под наковальни, — звонко и безжалостно вмешалась Вера, указав кончиком пера на Платонова, — ваши подельники перерезали бы вам горло прямо на полу мастерской. И Петьку, сироту безвинного, там же положили бы в лужу крови. Парнишка сидел под навесом, плакал от ужаса, а бандиты лупили по нему из карабина. Вы этого для мальчишки хотели, Тимофей Ильич? Вы ради такой бандитской ласки ему свисток на шею вешали?