Книга МУР 1951, страница 35 – Сим Симович

Шаги по стылому тротуару гулко отдавались от гранитных цоколей спящей улицы Горького, сливаясь с едва слышным шелестом сухой листвы, которую сквозняк гонял по пустым мостовым. Прощание с балериной оставило на душе удивительно чистое, тихое тепло, однако стоило свету в парадном погаснуть, как вокруг снова сомкнулась плотная осенняя тьма, вернув оперативника к тяжелым мыслям, заглушенным дневной суетой и пальбой.

Алексей надвинул фуражку чуть глубже, пряча лоб от колючего встречного ветра, и свернул в лабиринт переулков, держа путь к Покровке. В эту глухую предрассветную пору город казался вымершим, лишь изредка вдалеке прогромыхает запоздалый грузовик или сонно взлает сторожевой пес за глухими купеческими воротами.

Вопрос, который он упорно отгонял от себя в лазарете, в тишине четвертого кабинета и под прицелом внимательных глаз Веры, теперь встал во весь рост, требуя хоть какого-то ответа.

Почему именно он?

В прошлой жизни, оставшейся где-то за непреодолимой пеленой времени, его существование оборвалось внезапно и подло. Память неохотно, крошечными уколами возвращала картины того последнего вечера: мокрый асфальт у гаражей, мигалки патрульных машин, отражавшиеся в мутных лужах, истошный крик молодого опера и короткая багровая вспышка из приоткрытой двери бокса. Свинцовый удар в грудь пробил бронежилет, выбив воздух и опрокинув на землю, после чего мир схлопнулся в узкую точку, оставив лишь холод и пронзительный визг сирены скорой помощи.

Что стало с тем, прежним телом? Лежит ли оно сейчас на узкой реанимационной койке под монотонный писк аппаратов искусственного дыхания, окруженное белыми халатами врачей, или его уже проводили под салют из автоматов на загородном кладбище, накрыв цинковый гроб триколором? Осталась ли там, в двадцать первом веке, пустая квартира, где на кухонном столе остывает недопитая кружка, в прихожей висит ветровка, а в приложении телефона копятся непрочитанные сообщения от коллег, гадающих, куда подевался старший оперуполномоченный?

Ответа не было, как не было и способа передать хотя бы короткую весточку о том, что сознание живо, пусть и заперто в чужой эпохе.

Но куда сильнее жгла другая, куда более горькая мысль: а что произошло с настоящим Алексеем Платоновым, чье имя и звание ему теперь довелось носить?

С тем самым деревенским парнем, который прошел фронтовые версты от волжских берегов до предместий Варшавы, научился выживать под минометными налетами, сохранил в душе редкую, светлую тягу к краскам и холстам, а потом вернулся в разрушенную Москву, чтобы каждый день рисковать головой в драках с уголовной сволочью. Погиб ли он в темном сарае в то мгновение, когда бандитский свинец распорол кожу на виске, уступив свою телесную оболочку пришельцу из будущего? Или в мироздании сработал какой-то безумный закон сохранения материи, и душа советского старлея очнулась в теле раненого современного мента, взирая сквозь стеклянные стены реанимации на пугающие медицинские мониторы и пластиковые трубки капельниц?

Если случился такой обмен, то каково сейчас там советскому офицеру, привыкшему к строгим приказам, политинформациям и запаху самосада, среди неоновых вывесок, чужих машин и равнодушного стеклянного мира?

Сыщик медленно провел рукой по грубому сукну шинели, чувствуя под пальцами ребристые очертания наградных планок за боевые заслуги. Эти ордена и медали заслужил не он. За ними стояли чужая кровь, бессонные ночи в стылых окопах и пот человека, чей взгляд теперь смотрел на него из треснувшего зеркала. Но вместе с телом ему досталась не только внешность: в мышцах жила въевшаяся фронтовая реакция, пальцы сами знали, как мягко выбирать свободный ход спускового крючка нагана, а взгляд машинально выхватывал из темноты углы зданий, удобные для засады. Чужая жизнь проросла сквозь него, требуя бережного отношения, словно дорогое отцовское оружие, переданное в наследство перед смертным боем.