Книга МУР 1951, страница 36 – Сим Симович

Значит, раскисать и жаловаться на судьбу права не было.

Жить дальше придется здесь, по законам этой суровой, натянутой как тетива осени пятьдесят первого года. Придется научиться думать категориями людей, потерявших на войне половину своих близких, привыкнуть к скрипу перьевых ручек, тяжелым взглядам партийного начальства и постоянному страху оступиться в слове. До великих исторических потрясений оставалось всего ничего: через полтора года страна замрет у репродукторов, слушая траурные сводки о здоровье вождя, затем грянет знаменитая бериевская амнистия, выплеснувшая на улицы миллионы лагерных урок, а еще позже начнется хрущевская оттепель.

Но до этих событий нужно было дожить, ежедневно балансируя между процессуальной въедливостью Веры, острым на язык Грачом и пугающим величием майора Крида, чье странное предостережение о цене офицерской жизни все еще звучало в ушах набатом.

Малый Казенный переулок встретил тишиной. Липы во дворе стояли черными великанами, слабо покачивая ветвями, а на веревках едва заметно белели простыни, схваченные ночным морозцем до хруста.

Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, Алексей бесшумно повернул ключ в тяжелом замке, переступил порог своей каморки и запер засов. В комнате пахло льняным маслом от мольберта, остывшим кирпичом печи и сухой полынью, пучок которой висел у входа от моли. Недописанный закат на подрамнике смутно проступал сквозь сумерки, словно немой свидетель чужой оборванной судьбы.

Сыщик зажег керосиновую лампу, убавив фитиль до слабого желтого огонька, чтобы свет не бил в окна дома напротив, и с облегчением скинул шинель с кителем. Тело немедленно отозвалось ноющей усталостью: левый бок после удара каблуком налился темной, горячей тяжестью, а висок под коротко остриженными волосами снова запульсировал.

Разводить сырость и устраивать долгие банные церемонии не было ни сил, ни времени. Опер зашел в крошечную кухню, набрал в эмалированный таз ледяной воды из гудящего латунного крана и плеснул в нее крутого кипятка из стоявшего на плите чайника, доведя температуру до терпимой. Намылив жесткую холщовую мочалку бруском пахучего банного мыла, он быстро, по-армейски привычными движениями отскоблил до скрипа шею, плечи и торс, смывая пороховую гарь, въедливую пыль разрушенной мастерской и липкий пот прошедшего боя.

Вода в тазу мгновенно сделалась серой. Сполоснувшись студеной струей из-под крана и сжав зубы от ледяного ожога, старлей насухо растерся вафельным полотенцем докрасна, чувствуя, как кровь быстрее побежала по жилам. Осторожно промокнув ссадину над бровью и сменив тонкую марлевую полоску на чистую, он надел просторную бязевую сорочку и вернулся в комнату.

Задув керосинку, Алексей шагнул к кровати. Панцирная сетка тихо скрипнула под его весом, подушка с перьевым валиком легла под гудящий затылок, а тяжелое байковое одеяло укрыло плечи надежным, шершавым теплом.

За окном уже бледнело небо, возвещая о приходе нового дня, но сыщик этого уже не видел. Свинцовая, густая усталость навалилась разом, выключив посторонние мысли, и Алексей провалился в глубокий, целительный сон без сновидений.

Сухаревская площадь тонула в густом, студеном тумане, который с самого рассвета наползал со стороны Самотеки, прибивая к булыжникам едкую угольную копоть и сырой дух прелой листвы. Монументальная дуга шереметевской колоннады, увенчанная куполом домовой церкви, казалась в этом сером мареве не больницей, а каким-то покинутым гарнизонным укреплением.